Писатель

Елена Пыльцова

Персональный сайт

Зарегистрироваться Другая палитра

Почетный караул

800
16/05/08
Рубрика В копилку житейской мудрости

_.jpeg


Глаза не раскрывались, слиплись. Очень хотелось их открыть. С трудом разлепив веки, он увидел непривычное окно и в нём ярко солнечное небо, пробивавшееся в больничную палату. Всё тело болело и страдало. Но больше всего страдала Душа. Подумать не дали. Вошел медбрат Юкка, улыбнулся, спросил о самочувствии. Начинался обычный день в отделении онкологии для взрослых в Хельсинском Госпитале Мейлахти.
Здесь был железный порядок. Четкое расписание процедур. Своё утро каждый пациент начинал с того, что принимал душ. Если не мог — был очень слаб, ему помогали. Вежливая медсестра или активный деловой медбрат сажали своего пациента в специальное кресло с дырками под все, подлежащие омовению органы. Кресло вкатывали в душевую кабину, которая была в каждой палате, и очень аккуратно, но тщательно мыли больного. Затем одевали в чистую пижаму и укладывали на кровать с уже поменянным бельём, как в пятизвёзном отеле. Капризничать и сопротивляться было бесполезно. Отказаться невозможно. В его случае медбрат Юкка сочувственно слушал стенания, охи-ахи, а сам продолжал выполнять свою работу, поддерживая и подбадривая. Грязную пижаму снимали, сажали на кресло, ввозили в душ, мыли, вытирали. Уф-ф-ф! Это была очень тяжелая работа. Кто бы мог подумать. Вода освежала и лечила. Потом переодевали в чистую пижаму. Раньше с пижамами его размера у финнов были проблемы. Для такого полного пациента госпиталь шил бельё на заказ. Последнее время он сильно похудел, теперь обходились пижамами, которые были в наличии у госпиталя для пациентов стандартных размеров.
После утренних омовений кормили завтраком. Еда лёгкая и какая-то чистая. Она включала жизнь в средней части тела. Это были очень приятные ощущения, похожие на чувство сытости в юности. Короткий отдых от всех утренних дел, которые раньше совсем не воспринимались, как работа, делались сами собой.
Потом в палату приходила уборщица со специальной телегой всяких баночек и скляночек, протирала и промывала все поверхности в палате, все ручки, двери, подоконники и т.д.
Ну и после всех этих приготовлений пространство и пациент были готовы к встрече с врачами. Весь день в палату заходили разные врачи. Медсёстры делали назначения.
Ему очень нравилось, что в финских госпиталях царила строгая иерархия среднего и младшего медперсонала.
Во-первых, уборщица-санитарка. Она следит за чистотой, делает это весьма даже профессионально, используя для уборки специальные не токсичные средства.
Во-вторых — младшая медсестра приносит еду, помогает мыться, перестилает постель. Ей положено два часа в день разговаривать с пациентом, его родственниками, поддерживая их морально.
Третий уровень — так называемая «врачебная медсестра». Она исполняет все назначения врачей и допущена к телу больного. Ей разрешено ставить капельницы, делать уколы, брать кровь из вены и из пальца. По сути она является представителем лечащего врача в отделении и контролирует выполнение всех назначений, которые делает врач для пациента.
Медсёстры, несмотря на молодой возраст и хорошие фигуры, ходили в форменной одежде, не выставляли грудь вперёд из-под прозрачных халатов, пытаясь подцепить среди пациентов ухажера. Они просто работали, поддерживая своими четкими действиями веру в выздоровление и победу над болезнью. За долгое время он проникся глубокой благодарностью ко всему медперсоналу госпиталя, к нему тоже относились очень доброжелательно.
Первый раз он оказался в Финляндии в 1972 году. Начиналось строительство атомной станции. Большое дело, возможность выделится, стать ещё более значимым и известным. Хотелось масштабной работы, большого размаха. Очень хотелось доказать себе и зажравшимся московским хлыщам на что он способен. Скрытое пренебрежение к иногородним раздражало его до сих пор, доставало до печенок. Сам он был родом из подмосковного Троицка, отучился в Энергетическом институте, давным-давно жил в Москве, но почему-то до сих пор считался среди сотрудников провинициалом.
Когда атомная станция была построена, получил орден. Весу себе прибавил, стало поспокойнее. Но останавливаться было нельзя. Нужно было утверждаться дальше. Вся последующая жизнь слилась в его сознании в огромный клубок событий, фактов, переживаний. Он никак не мог его размотать, всё разобрать по порядку. Растущие девочки, преданная жена, сволочи-подчинённые, ельцинская кутерьма и совершенно естественная, в духе времени, потребность отхватить жирный кусок от общего пирога. В те времена все соревновались, кто больше украдёт. Он не остался в стороне. Опять был среди первых.
Скрыться удалось в Финляндии. Основную часть денег он отправил через оффшоры в Англию, там собирались жить и учиться девочки. Поэтому в Хельсинки решил жить скромно. Дом купил совсем не в дорогом месте, около аэропорта. Не страшно, что далеко от центра. Доехать можно, нет никаких проблем.

Юкка подошел к кровати и начал тихонько приподнимать головную часть кровати, придавая своему пациенту более удобное сидячее положение. Стараясь не совершать быстрых и ненужных движений, он сам потихоньку сел на краю своей шикарной койки, долгое время она была единственным местом отдыха для его измученного тела. На домашней кровати и лежать и сидеть было неудобно, а поменять почему-то жене запрещал. Думал, всё равно умру, уже осталось недолго. Зря не поменял, всё хоронил себя, хоронил, а вот прожил почти что пять лет с тех пор, как доктора объявили, что он болен сложной онкологией. Юкка очень аккуратно помог пересесть на кресло, а сам стал перестилать постель. Это обычная ежедневная утренняя процедура, такая же как и душ, и туалет, и переодевание. Господи! Каких же всё это стоило сил, кто бы знал.
Раньше, в самом начале своей тяжелой болезни, он постоянно сердился на жену. Ему было обидно, что она не понимает как ему плохо. А потом со временем перестал, внезапно осознав, что она ведь этой болезнью не болеет. Но она болеет другим и переживает свои собственные проблемы и свои собственные боли. Очень понятно, но в то же время странно. Ведь до некоторых пор они всё переживали вместе, все переживания были одинаковыми. Он не допускал, что она может думать, делать и переживать по-другому. У них было всё общее. Так было заведено, и он так хотел. Вообще с этим хотением всё совсем не просто. Раньше получалось делать, как хотел, теперь — нет.
Заканчивая утренние процедуры, он вдруг ощутил сильный жар внутри, удивился, что же ещё такое с ним случилось, и потерял сознание.
Когда очнулся — сразу понял, что находится в реанимации. Рядом с кроватью стоял самый талантливый из молодых хирургов, доктор Микка Сааринен. Он разговаривал с медсёстрами отделения, указывал на установленный подключичный катетер своего пациента. Увидел, что тот открыл глаза и ласково улыбнулся. Как же приятно было лечиться у финнов! Они были всегда профессионально вежливы. Это так важно для больного. Никакой грубости, никакого хамства. Предупредительный персонал и действующие в строгом порядке врачи.
— Операция прошла хорошо. Через сутки мы вас снова перевезём в палату.
— Доктор, что со мной?
— Давайте, вы отдохнёте, поспите, а завтра мы поговорим. Вы не против? — Глаза доктора лучились тихим синевато-голубым светом.
— Конечно, доктор, как скажете. Я согласен, давайте завтра поговорим.
Доктор кивнул, дал подробные указания среднему медперсоналу. Нужно было следить за дренажами. Их было три, они все торчали из разных дырок в животе. Указания были приняты, и доктор перешел к другому пациенту.
Ночь была тяжелой. Мучительные боли в животе успокаивались только после сильных анестетиков, от катетера болел мочевой пузырь, и вообще было ужасно плохо. На следующее утро он с нетерпением ждал прихода хирурга. Ждать пришлось долго, врача задержала экстренная операция. Уставший Сааринен подошел к кровати, аккуратно пожал ему руку и объяснил, что вчерашняя операция была произведена из-за внезапно начавшегося кровотечения, причиной которому был старый пятилетний рак печени. Часть её пришлось вчера удалить. Доктор говорил тихо и внятно. Правда в какой-то момент больной подумал, что перестаёт вообще что либо понимать.
Всё сознание заполнила одна-единственная мысль. За что ему всё это? Да, он не святой. Много работал, много ел, орал, воровал, унижал подчинённых. Но был хорошим отцом и преданным мужем. Да украл, украл много, сбежал из страны, но таких ведь полным-полно было и есть, гусей лапчатых. Все из Совдепии родом, кто там не воровал — покажите на него пальцем. Ельцинская команда своё дело сделала, и он, будучи номенклатурным работником, тоже не промахнулся. Может, поделиться нужно было с кем-то? Так у нас ведь кто смел — тот и съел. Слышал, конечно, что новые продвинутые олигархи подчинённых и соратников берегут, поддерживают, команду сохраняют. Но в те-то времена всё было по-другому.
Вспомнил вдруг, зачем, к чему? Как хоронили в своё время его заместителя. Речи во славу и на долгую память, солдаты с ружьями, подушечка с орденами, рыдающая вдова. Сам он подумал тогда, что его собственные похороны должны быть богаче и краше, он ведь по рангу выше. Министр, всё-таки. Может, теперь это время пришло? Может, про похороны сейчас думать нужно?
Снова обозначился в сознании голос доктора:
— Вы слышите меня?
— Да, доктор, я вам очень признателен. Спасибо. Я всё понял. Буду следовать всем вашим указаниям.
— Через неделю мы начнём химиотерапию, продолжим лечение.
— Хорошо. Скажите, пожалуйста, когда я смогу увидеть свою жену.
— Уже через несколько минут, она здесь. Но только не надолго. Завтра вас переведут в палату, и она сможет быть рядом с вами.
— Ещё раз спасибо, доктор. Я вам очень признателен. До свидания.
— До завтра.
Жена неслышно приблизилась к его кровати. За последние годы, пока он болел, она научилась бесшумно передвигаться и по комнате, и по палате. Положила руку ему на лоб, поцеловала. Так, молча, они просидели минут двадцать до прихода реанимационной сестры. Жена ещё раз поцеловала.
— До завтра. Буду тебя ждать в твоей палате. Переведут в десять. Ты у меня молодец.
— Да, я молодец, — сказал он, и отметил про себя, как она изменилась за последнее время. — Как она устала со мной, замучилась. Что за жизнь я ей устроил? Конечно, министерша, это хорошо. Ну а какое количество чертей ей вдогонку вместо меня посылали, одному Богу известно. Недаром она так не любила все эти светские рауты и приёмы. Всегда придумывала себе какие-то дела только, чтобы не ходить туда и на всякие торжественные заседания. Неискренние улыбки, колючие глаза, прячущих за пазухой остро заточенный нож — все атрибуты светской жизни. Так хотелось её пожалеть, сказать «бедная моя», живём в окружении таких сволочей. Но он не мог позволить себе расслабиться, не хотел проявлять к ней излишнюю по его мнению заботу. Ну и что, чего этим добился? Надо же, каким дураком он был! Зачем эта напускная жестокость?
— Почему жестокость? — Тут же начал себя оправдывать. — Она прекрасно жила. Чего ей не хватало? — Говорил он сам с собой.
— А откуда ты знаешь, чего ей вообще хотелось в этой жизни? — продолжал начатый диалог сам с собой. — Какие у неё были планы на жизнь ещё до того, как ты решил, что она твоя тень.
— У всех женщин потребности одинаковые — муж, дети, семья.
— А вот и нет, совсем не у всех одинаковые. У Гали, например, пропал талант инженера. Я ведь помню, как хорошо она училась, какие перспективы перед ней открывались. Но я решил, что ей нечего этим заниматься, она должна стать просто моей женой.
— Да всё равно она ничего не добилась бы в этой жизни. У неё характер не тот.
— Зато может быть, была бы более счастлива? И что я вообще-то знаю про её характер, и как бы она повела себя в жизни. Ведь она просто смиренно с полной самоотдачей выполняла мои команды и обязанности по дому.
Он решил прекратить обсуждение. После драки кулаками не машут. Уже случилось то, что случилось. Конечно, если бы сейчас начать всё с начала, то он бы советовался с ней, узнавал бы про её желания, помогал бы ей в её собственных делах.
Завтра в палату. А сейчас можно поспать.
Переезд в палату прошел гладко. Все улыбались, подбадривали его. Предложили обед. Он съел немного, побоялся. Боль в животе стала усиливаться и он решил, что больше сегодня есть не будет, только вода. Жена сидела рядом, держала его руку в своей и думала, думала.
— Хотели приехать девочки. Сейчас медбрат принесёт утку. Не укрыть ли мне его ноги потеплее? Не знаю, сколько времени он разрешит побыть с собой, не устанет ли от меня.
Он чувствовал рядом с женой тепло родного дома, хотя где теперь этот дом, никто не знает. В Москву он ехать боялся, да и неизвестно, как будут дальше дела со здоровьем. Вот тебе и всё. Неужели всё кончено? Из глубины Души поднялась вторая тёплая волна, первую он не смог прочувствовать, мысли помешали. Заколотилось сердце. Оно колотилось всё быстрее и быстрее. Он решил, что, наверное, пора позвать медсестру, повернул голову, посмотрел на жену и умер.

Консул Посольства России прибыл в морг Хельсинского Госпиталя во время. Он должен был сопровождать гроб с телом покойного к поезду «Хельсинки-Москва». Документы все были в порядке. Консул с трудом переносил вид гробов, его подташнивало, и покалывала печень.

Его Душа витала над отправляющими его тело в Москву. Контролировать процесс не получалось. Они всё делали так, как считали нужным, не по его.
В Москву гроб доставили и поместили в морг ЦКБ. Прощание было назначено на следующий день. Собралось много народа. Его Душа следила за выражением лиц пришедших, среди которых были конечно скорбящие...
Он не увидел тех, кого так хотел увидеть. При жизни духа не хватило покаяться. Надеялся, что придут к нему на похороны, вспомнят его заслуги, простят, проводят честь по чести.
Было много других, над которыми он издевался полжизни, понимая, что ему не ответят. Это были беспринципные жополизы-подхалимы. Их притворно скорбные физиономии его и тогда, и теперь не могли обмануть. Его Душа видела движения их черных Душ. Это видение живым не подвластно, оно появляется только после смерти, тогда, когда ты уже никому не сможешь рассказать, как всё обстоит на самом деле.
Он был на работе настоящим садистом. Издевался над всеми, как только мог. Но, переступая порог своей московской квартиры, превращался в ласково воркующего мужа и отца. В какой-то момент он подумал, смог ли он быть таким же жестоким по отношению к своим домашним, как к подчинённым, друзьям, сослуживцам, просто прохожим. Наверное, смог бы, если бы хоть на минуту уловил тяжелый дух сопротивления, протеста, желания настоять на своём. Но это было в принципе невозможно, домашние слушались его беспрекословно.

Все, кому нужно было, сказали около гроба правильные слова. Жена плакала, это тоже было правильно.
Ну, наконец-то! Дело дошло и до почетного караула. Этого момента он ждал всё прощание. Вот оно величие момента! Военные отдадут ему последнее прощай. Повторные залпы в воздух. Это очень красиво и почетно.
Но что-то было не так, что-то ему не понравилось. Разобравшись, он понял, что командовать почетным караулом прислали всего лишь лейтенанта. Почему не полковника, или майора на худой конец? Что за безобразие! Тоже мне почетный караул под командованием лейтенанта! Позор просто какой-то.
Да, не продумано, не подготовлено. Ну, так ведь это я сам виноват. Умер, никого не предупредив заранее, чтобы подготовились. То ли дело Алексей, его старый рабочий-строитель. Он строил ему самый первый дом в Бору. Строил аккуратно, старательно, просто любо-дорого было глядеть. У Алексея была распространённая меланома, тёмные шишки поднимали кожу в разных местах. Работая на стройке в Подмосковье, он экономил, на чем только мог. Работал без выходных, уже три года питался варёным рисом и чаем. Все заработанные деньги до копейки деньги отвозил жене в Молдавию, та собиралась открывать в своём городке ресторан. Всё, что касалось родного мужа, было ей по барабану. От него нужны были только лищь деньги. Каким трудом зарабатывал её благоверный в далёкой Москве, её абсолютно не волновало. Главное, что зарабатывал. Когда стройка была закончена, Алексей уехал домой и стал готовиться к смерти. За неделю до своего конца он заказал и оплатил свои похороны, договорился с ближайшим рестораном и оплатил свои собственные поминки, участок на кладбище и памятник на могилу. Все дальние родственники и знакомые Алексея были в шоке, но при этом прекрасно понимали, что у него ни в чем не было надежды на жену и детей. Такая вот судьба.

Среди провожавших распространили слух, что не все попадут на кладбище, и уже совсем единицы смогут поехать на поминки. Его Душа видела, что поступают также как и он, нагло командуют, унижают народ в такой день, когда горе и скорбь делают людей беззащитными. При жизни он сделал бы точно также. Но он умер. И после смерти стал думать по-другому.
Ему ужасно хотелось, чтобы все, кто пришел, кто вспомнил о нём, нашел в себе силы оставить в душе хорошее, чтобы все они собрались за столом и долго-долго говорили под хорошую закуску и выпивку про то, что хоть и сволочь он был приличная, но талантливый организатор и специалист хороший.
Ему так хотелось, чтобы все забыли, сколько денег он украл или хотя бы поняли, что ему очень нужно было их украсть для укрепления своего имиджа.
Ему так хотелось, чтобы видели, каких дочек он вырастил, каких зятьёв воспитал.
Но всё сделали «по его».
На поминках не было ни одного из старых врагов, которые обычно приходят на похороны помириться. Смерть ведь всех мирит. Были в основном безразличные знакомые из прежней номенклатуры и предатели-подхалимы, которых он всегда видел насквозь, а дружить мечтал с другими.
Всё кончилось. Почетный караул отстрелялся, уехал, и Душа начала свой годовой прощальный путь.
Как жалко, что на поминках не было большого стола, за которым поместилось бы много-много разного народа. Гораздо легче было бы взлететь.



Добавить комментарий



Закрыть

Добавить комментарий к посту

Чтобы оставить комментарий, .