Писатель

Елена Пыльцова

Персональный сайт

Зарегистрироваться Другая палитра

Художественный театр сохраните пожалуйста!

641
04/07/19
Рубрика Выдающиеся Личности


"Всякое нарушение творческой жизни театра - преступление"

                                         

                                                К.С. Станиславский  

                                              "Моя Жизнь в Искусстве"


1-577x800.jpg


Можно конечно посмеяться, какие мы с Константином Сергеевичем Станиславским (Алексеевым) родственники. Подумаешь, троюродный прадедушка — Ха-Ха-Ха!!!

Да! Родственники дальние. Но в каждом из нас течет кровь Алексеевых. Мы с Константином Сергеевичем — члены большой семьи, в которой все поддерживали друг друга — такие порядки были в семьях бывших старообрядцев. 

И если сегодня никто не хочет заступиться за память и наследие Станиславского, его многолетний труд, опыт и ещё Бог знает что — а всё это содержится в самом понятии «Художественный театр» - то это делаю я. 


Российские купцы, и Алексеевы в том числе, в основном были старой веры. Старый уклад жизни и порядок самым непредсказуемым образом сделали их богатейшими в России семьями. Строгая семейственность, нерушимое купеческое слово, мощнейший по духоподъёмности лозунг «Лень — есть преступление перед Родиной». А как иначе? Как по-другому, если не трудиться с утра до вечера, можно сделать свою страну процветающим сильным Государством?!?


Алексеевы поднялись с самого низа — от земли, от крестьян. Своим умом, трудом, беззаветной любовью к Державе добились больших успехов. Ни у кого ничего не просили. Николай Александрович Алексеев, будучи Городским Головой (Мэром по-нашему), зарплату свою 12 тысяч в год не получал, отдавал на благотворительность, а жил со своих доходов. Работал много. Построил современный ГУМ. Убрал скотобойни из центра Москвы. Расширил Мытищинский водопровод. Построил канализационные сооружения, спасшие Москву от выгребных ям и всякого нецензурного. Построил Исторический музей и Городскую думу. Под его личным присмотром привели в порядок разбитый у Кремлёвской стены Александровский сад. 


N.A.Alekseyev,_1852-1893,_Mayor_of_Moscow_since_1885,_photo_of_1880s.jpg



Алексеевы же сами из народа, о народе и думали. При Николае Алексееве открывались бани и прачечные. Разбивались скверы и сады. Дома призрения (благотворительные заведения, богадельни), столовые для бедных, музыкальные и общеобразовательные школы он строил на свои деньги.

Была построена «Канатчикова дача», психиатрическая больница, в которой долго работал Петр Петрович Кащенко. 


2a57227b38edda4b14afa7c31a6828d8-pic905-895x505-29073.jpg



Николай Алексеев, умный прогрессивный человек, понимал, что новый гуманный метод работы с душевно больными, который исповедовал и проводил в жизнь доктор Кащенко, очень очень важен для лечения людей. Прекрасно понимал, что здоровье людей — это государственное дело. Землю тогда выкупили выкупили у купца Канатчикова. Отсюда и название. Долгое время Психиатрическая больница номер один носила имя Кащенко, но с 1994 года получила имя Николая Алексеева.


Во времена Николая Алексеева Москва превратилась из большой деревни в современный европейский город. Для превращения облагораживающих Москву деяний использовал благотворительные пожертвования. Известен случай, когда на приёме, посвященном строительству психиатрической больницы, той самой, один из богатейших купцов сказал: «Поклонись мне в ноги при всём народе — дам денег!». Николай Алексеев, не задержавшись ни на минуту, бухнулся в ноги купцу. Оторопевший от неожиданности товарищ тут же дал денег — слово купеческое нерушимо.


Алексеевы строили заводы, фабрики, магазины, занялись разведением редких мериносовых пород овец, много жертвовали на благотворительные цели. Отец Константина Станиславского (Алексеева) Сергей Владимирович Алексеев во время русско-турецкой войны собрал один миллион рублей с купцов Замоскворечья для семей погибших воинов. И ни одна душа не сомневалась, что всё собранное до копеички окажется в руках семей, потерявших кормильца.


Будучи успешными в промышленных делах, Алексеевы очень интересовались, можно сказать тяготели к искусству. Я думаю, что новое поколение вырвалось из жестких рамок жизни по старообрядческим законам и, сохраняя основные жизненныепринципы, дало себепослабление,погрузилось в прежде запрещенные удовольствия. Москва была маленькой, и все в ней родственники. Алексеевские женихи были завидной партией. И за дочками тоже давали преогромное придание. Так со временем Алексеевы породнились с Чайковскими, Мамонтовыми, Поленовымии Васнецовыми, Боткиными, Третьяковыми, Рахманиновыми,Скрябиными.

Это и поддерживало, и укрепляло большую семью и помогало в реализации многих задумок. В семье моего прадеда Петра Семёновича Алексеева, которая относилась к более консервативной части Алексеевых, чем ветвьСтаниславского, мазурку стали танцевать после того, как прадед Пётр Семёнович женился на моей прабабушке Елене Михайловне, дочери известного путешественника и помощника Николая Пржевальского — МихаилаПыльцова. Елена Михайловна и её сестра Софья Михайловна были воспитанницами АлександровскогоИнститута благородных девиц. Там тебе и мазурка, и четыре языка, и обливание холодной водой до последних дней жизни,и запаренные каши в печи для хорошего самочувствия и долголетия. Прожила моя прабабушка до 94 лет.


Я чего так расчебушилась? Все сми, даже самые ленивые, и даже Форбс написали о том конфликте, который тлеет уже который месяц в театре, созданном Станиславским и Немировичем-Данченко. Созданный ими театр разделился на две части — уже не очень приятно. Но огромное счастье, что характе, традиции и часть постановок были сохранены возглавлявшей Театр с 1987 года Татьяной Дорониной. Артисты труппы против сегодняшнего художественного руководителя Эдуарда Боякова. Их не устраивают методы и подходы, стиль руководства и, думаю просто по-человечески он им не нравится — жесткий, бескомпромиссный по их словам.

Уважаемый мной человек в окружении Эдуарда Боякова считает неприязнь членов труппы и поклонников Татьяны Дорониной проплаченной специально организованной акцией. И очень странно, что молчит всегда такой активный Захар Прилепин.


А я сейчас о том, как бы в пылу, в запале этих грандиозных разборок не покрушили, не поломали то, что осталось от огромного труда Станиславского по созданию и развитию своего театра, прослужившего многие годы нам, простым людям, для которых поход в театр был большим настоящим праздником.

Мой сегодняшний поинт — конфликт в театре, который создал Константин Сергеевич Станиславский. СохранениеНаследияСтаниславского,сбережённого до сегодняшнего дня Татьяной Дорониной.

Потому что, если вам пофиг всё, к чему имел отношение Константин Сергеевич, то забудьте и не произносите его имя вообще — развалите — будете недостойны.


Когда Константин Сергеевич Алексеев, взявший впоследствии псевдоним Станиславского, встречался в ресторане «Славянский базар» с Владимиром Немировичем-Данченко для того, чтобы обсудить концепцию создания нового театра, он был инженером и возглавлял золотоканительную фабрику. Золотая канитель — это тончайшая золотая нить, из которой ткалась парча. Спрос на золотую канитель был огромным. Парчовые одежды при дворе Его Императорского Величества, одежды священнослужителей, большие партии товара шли заграницу. В 1984 году при фабрике была открыта читальня, на Большой Алексеевской — теперь улице Станиславского — проводились публичные чтения. На фабрике был создан хор и самодеятельный театральный уколлектив.В 1989 году при фабрике был построен театр, отдельное здание со сценой. Там проводились концерты оркестра и спектакли для рабочих, число зрительских мест было увеличено с 250 до 580.


Всвоей книге «Моя жизнь в искусстве» Константин Сергеевич пишет:

«Мечтая о театре на новых началах, ища для создания его подходящих людей, мы уже давно искали друг друга. Владимиру Ивановичу легче было найти меня, так как я в качестве актера, режиссера и руководителя любительского кружка постоянно показывал свою работу на публичных спектаклях. Его же школьные вечера были редки, в большинстве случаев закрыты и далеко не всем доступны.
  Вот почему он первый нашел, угадал и позвал меня. В июне 1897 года я получил от него записку, приглашавшую меня приехать для переговоров в один из московских ресторанов, называвшийся "Славянским Базаром". Там он выяснил мне цель нашего свидания. Она заключалась в создании нового театра, в который я должен был войти со своей группой любителей, а он -- со своей группой выпускаемых в следующем году учеников. К этому ядру нужно было прибавить его прежних учеников, И. М. Москвина и М. Л. Роксанову, и подобрать недостающих артистов из других театров столиц и провинции. Главный же вопрос заключался в том, чтобы выяснить, насколько художественные принципы руководителей будущего дела родственны между собой, насколько каждый из нас способен пойти на взаимные уступки и какие существуют у нас точки соприкосновения...

…Мировая конференция народов не обсуждает своих важных государственных вопросов с такой точностью, с какой мы обсуждали тогда основы будущего дела, вопросы чистого искусства, наши художественные идеалы, сценическую этику, технику, организационные планы, проекты будущего репертуара, наши взаимоотношения.
В то время, о котором идет речь, я был уже довольно опытен в вопросах режиссерского дела. Поэтому Владимиру Ивановичу пришлось согласиться на право моего режиссерского и художественно-постановочного veto. В протокол было записано:
   "Литературное veto принадлежит Немировичу-Данченко, художественное -- Станиславскому".
   В течение последующих лет мы крепко держались этого пункта условия. Стоило одному из нас произнести магическое слово veto, спор на полуслове обрывался без права его возобновления, и вся ответственность падала на того, кто наложил свой запрет.

Кроме литературных и художественных моментов Великие проявили огромное внимание к тому, в каких условиях актёры труппы готовятся в спектаклю. Потому что по слова Константина Сергеевича «Единственный царь и владыка сцены -- талантливый артист». 

«Все эти условия мы приняли во внимание и постановили в том знаменитом заседании, что первые деньги, которые нам удастся собрать на ремонт будущего нашего здания, будут употреблены на то, чтоб обставить закулисную жизнь актеров так, как это необходимо для эстетики и для культурной творческой жизни. У каждого артиста должна быть уборная, хотя бы не большего размера, чем одиночная пароходная каюта. Эта комната должна быть устроена и отделана по требованиям и вкусу ее обитателя. Там должен быть письменный стол со всеми необходимыми принадлежностями. По вечерам тот же стол может превращаться из письменного в гримировальный. Должна быть небольшая библиотека, шкаф для платья и костюмов, умывальник, покойное кресло, диван для отдыха после репетиций или перед спектаклями, паркетный пол, драпировки на окнах, с помощью которых можно было бы делать полную темноту во время утренних спектаклей, хорошее освещение для грима по вечерам и окно с дневным светом по утрам. Ведь мы, актеры, по целым месяцам почти не видим солнца: встаем поздно, так как, взволнованные вечерним спектаклем, поздно засыпаем, спешим на репетицию, целый день репетируем в помещении без света, а когда зимой, по окончании нашей дневной работы, выходим на улицу, уже зажжены фонари. И так изо дня в день в течение многих зимних месяцев. В уборных артистов должна быть пароходная чистота. Это потребует большого количества прислуги, и надо ее дать в первую очередь. Мужские и женские уборные должны быть в разных этажах, с отдельным мужским и женским фойе для общих сборищ за кулисами и для приема гостей. Там необходимо поставить пианино, библиотеку, большой стол для газет и книг, шахматы (карты строго воспрещаются, как и всякие азартные игры). Вход в верхнем платье, в калошах, шубах и шапках строжайшим образом воспрещен. Женщинам не дозволяется ношение шляп в помещении театра».

Просвещенные люди, они прекрасно понимали, что
«Вот после того, как будет заготовлено приличное помещение, приспособленное для интеллигентной жизни, можно будет предъявлять к актерам соответствующие строгие требования».

   «Мы говорили тогда и о художественной этике, и свои постановления записали в протоколе отдельными фразами и афоризмами. Так, например: "Нет маленьких ролей, есть маленькие артисты".
   Или:
   "Сегодня -- Гамлет, завтра -- статист, но и в качестве статиста он должен быть артистом..."
   "Поэт, артист, художник, портной, рабочий -- служат одной цели, поставленной поэтом в основу пьесы".
   "Всякое нарушение творческой жизни театра -- преступление".
   "Опаздывание, лень, каприз, истерия, дурной характер, незнание роли, необходимость дважды повторять одно и то же -- одинаково вредны для дела и должны быть искореняемы".

По- моему это очень актуально и сегодня. 

   «На этом же заседании было решено, что мы создаем народный театр -- приблизительно с теми же задачами и в тех планах, как мечтал Островский. Для популяризации этой идеи решено было выступить с публичными докладами, подать соответственные заявления в московскую городскую думу и т. п.110».

«Первое историческое заседание наше с В. И. Немировичем-Данченко, имевшее решающее значение для будущего нашего театра, началось в два часа дня и окончилось на следующий день утром, в восемь часов. Таким образом, оно длилось без перерыва восемнадцать часов. Зато мы столковались по всем основным вопросам и пришли к заключению, что мы можем работать вместе. До открытия театра, т. е. до осени 1898 года, времени оставалось еще много: год и четыре месяца. Тем не менее мы принялись за дело немедленно. Было решено, что в течение предстоящего года Владимир Иванович познакомится с артистами моего кружка, Общества искусства и литературы, а я -- с его учениками, намеченными для будущей труппы. И, действительно, ни один школьный спектакль в Филармоническом обществе не проходил без моего присутствия, так же точно, как и ни одна моя постановка не прошла без просмотра и критики Владимира Ивановича. Критикуя и не боясь говорить и выслушивать правду, мы взаимно познавали друг друга, актеров и проч. Попутно обсуждался состав будущей труппы и администрации111».

Долгое время оставался открытым вопрос о названии театра. И вот как-то во время репетиции...
«В один из таких моментов пытливого угадывания формировавшейся картины спектакля, когда я чувствовал, что вот еще минута -- и я пойму секрет сцены, акта, пьесы, я услышал над моим ухом голос Владимира Ивановича:
   "Больше ждать нельзя. Я предлагаю назвать наш театр "Московским Художественным общедоступным"... Согласны вы? -- Да или нет? Необходимо решать сейчас же".
   Признаюсь, что в момент этого неожиданного вопроса мне было все равно, как бы ни назвали театр. И я, не задумываясь, дал свое согласие.
   Но на следующий день, когда я прочел в газетах объявление от "Московского Художественного общедоступного театра", мне стало страшно, так как я понял, какую ответственность мы взяли на себя словом "художественный".»

 «Не жалейте меня, читатель! Это были актерские слезы: мы сентиментальны и любим роль оскорбленной невинности не только на сцене, но и в жизни!»

«Чтобы разобраться в материале, прежде всего я разделю работу театра на три периода: первый -- начиная с основания театра, т. е. с 1898 года, до революции 1905 года; второй период -- от 1906 года до Октябрьской революции; третий период -- от Октябрьской революции до наших дней.

Первый период Московского Художественного театра является продолжением того, что происходило в Обществе искусства и литературы. И теперь, как тогда, наше молодое экспансивное чувство откликалось на все новое, хотя и временное, модное, чем увлекались тогда в искусстве. В этих исканиях не было системы, стройного порядка, достаточно обоснованных руководящих мотивов. Метнувшись в одну сторону, я бросался в противоположную, захватив с собой и то, что было найдено раньше. Новое клалось в багаж и уносилось в обратное направление, к пришедшему на смену другому увлечению. По пути терялось ранее приобретенное, в котором многое уже успело выродиться в простой штамп. Однако кое-что важное и нужное откладывалось в тайники творческой души или приобщалось к завоеваниям вырабатываемой техники».

Это очень важная мысль. Станиславский пережил многое в своём театре и в своей работе. Разные периоды. Разные люди, Приход молодых и наглых. Он всё это прочувствовал и на все эти вопросы у него есть ответы.

А пока милая зарисовка его поездки к Метерлинку, «Синюю птицу» которого готовился ставить театр.
Как говорится, времени не пожалел! Поехал бог знает куда обсудить с автором его чудную сказку.
Оставьте хоть «Синюю птицу» в память о той поездке Мастера. Чего вам жалко что ли? Наворочаете себе ещё какой-нибудь экстравагантной чертовщины.


«В гостях у Метерлинка

   
   На очереди стояла постановка "Синей птицы", которую нам доверил Метерлинк. Пьеса бельгийского поэта впервые должна была увидеть свет рампы -- в Москве, в нашем Московском Художественном театре. Такая ответственность обязывала, и я счел своим долгом хорошо сговориться с ее автором и с этой целью, во время летнего отдыха, съездить к М. Метерлинку, тем более что я получил от него очень любезное приглашение175. Он жил в только что приобретенном бывшем аббатстве St.-Vandrille в Нормандии, в шести часах езды от Парижа.
   Я собрался в путь по-русски: с множеством свертков, всяких подарков, конфет и проч. В вагоне мной овладело волнение. Еще бы! Я ехал к знаменитому писателю, философу,-- надо же приготовить для встречи какую-нибудь умную фразу. Что-то пришло в голову, и я записал на манжете пышное приветствие, чтобы можно было, в случае надобности, подчитать его.
   Но вот поезд подошел к конечной станции; надо было слезать. На перроне не оказалось ни одного носильщика. Около станции стояло несколько автомобилей; у входной калитки толпились шоферы. Нагруженный массой свертков, которые валились из рук, я подошел к выходу. Спросили билет. Пока я шарил по карманам, мои свертки полетели в разные стороны. Как раз в эту критическую для меня минуту один из шоферов окликнул меня:
   "Monsieur Stanislavsky?!"
   Я оглянулся и увидел бритого, почтенных лет, седого коренастого красивого человека в сером пальто и фуражке шофера. Он помог мне собрать мои вещи. Упало пальто, он поднял его и заботливо перекинул через руку; потом повел к автомобилю, усадил рядом с собой, уложил багаж, мы тронулись и полетели. Шофер искусно лавировал среди ребятишек и кур по пыльной деревенской улице и несся, как вихрь. Невозможно было любоваться видами очаровательной Нормандии при быстроте, с которой мы мчались. На одном из поворотов, у выступающей скалы, мы едва не налетели на проезжавший экипаж. Но шофер ловко свернул, не задев лошади. При более тихой езде мы перекидывались замечаниями об автомобиле, об опасности скорой езды. Наконец я спросил, как поживает господин Метерлинк.


KDd63000b86d18c643e1d19b415e45273a.jpg



   "Maeterlink? -- воскликнул он удивленно.-- C'est moi Maeterlink!" (Метерлинк? Я и есть Метерлинк!)

(Мне кажется, что Метерлинк был похож на Станиславского, в молодости конечно.)


  Я всплеснул руками, а потом мы оба долго и громко хохотали. Таким образом, пышная фраза заготовленного приветствия не пригодилась. И отлично, потому что наше простое и неожиданное знакомство сразу сблизило нас.
   Среди густого леса мы подъехали к громадным монастырским воротам. Загремела щеколда, и ворота растворились. Автомобиль, который казался анахронизмом в средневековой обстановке, въехал в монастырь. Куда ни повернись -- остатки и следы нескольких веков исчезнувшей культуры. Одни здания и храмы разрушены, другие сохранились. Мы остановились у входа в "refectoire" (трапезную). Меня ввели в большой зал с хорами, колоннами, лестницей, весь уставленный изваяниями. Сверху, в нормандском красном костюме, сходила мадам Жоржетт Метерлинк-Леблан, очень любезная хозяйка, умная и интересная собеседница.
   В комнатах нижнего этажа были устроены столовая и маленькая гостиная, а над ними, во втором этаже, коридор, во всю длину которого были расположены кельи монахов. Они преобразованы в спальни, в кабинет Метерлинка, его жены, в комнаты для секретаря, для прислуги и проч. Здесь проходит их интимная домашняя жизнь. Совсем в другом конце монастыря, пройдя ряд библиотек, церковок, зал, попадешь в большую комнату, где устроен рабочий кабинет писателя с выходом на чудесную старинную террасу. Здесь, в теневой стороне, когда пекло солнце, он и работал.
   Отведенная мне комната находилась совсем в другой стороне, в круглой башне, в бывших покоях архиепископа. Не могу забыть ночей, проведенных там: я прислушивался к таинственным шумам спящего монастыря, к трескам, ахам, визгам, которые чудились ночью, к бою старинных башенных часов, к шагам сторожа. Это настроение мистического характера вязалось с самим Метерлинком. Я принужден опустить завесу перед частной его жизнью, чтобы не быть нескромным и не вторгнуться в область, случайно открывшуюся для меня. Могу только сказать, что Морис Метерлинк -- очаровательный, радушный хозяин и веселый собеседник. Мы по целым дням говорили об искусстве, и его очень радовало, что актер вникает в сущность, в смысл своего искусства и анализирует его природу. Особенно интересовала Метерлинка внутренняя техника актера.
   Первые дни ушли на общие разговоры; мы много гуляли. Метерлинк ходил с маленьким ружьем "монте-кристо". В небольшом ручейке он ловил рыбу. Он знакомил меня с историей аббатства, отлично разбираясь в путанице, созданной разными эпохами, следы которых сохранил монастырь. После ужина, когда темнело, впереди нас несли канделябры, и мы совершали целое шествие, обходя все закоулки. Гулкие шаги по каменным плитам, старина, блеск свечей, таинственность создавали необыкновенное настроение.
   В отдаленной гостиной мы пили кофе, беседовали. В определенные часы в дверь скреблась собака Метерлинка, по имени Жако. Хозяин впускал ее, говоря, что Жако вернулся из своего кафе, которое находилось в соседней деревне, где у него был романчик. В установленное время собака возвращалась к хозяину, прыгала к нему на колени, и у них начинался очаровательный разговор. Казалось по умным глазам собаки, что она поднимает все. Жако оказался прототипом пса в "Синей птице", и потому мне пришлось познакомиться с ним поближе.
   Чтобы закончить эти беглые воспоминания о чудесных днях, проведенных мною у Метерлинка и у его жены, скажу несколько слов о том, как писатель отнесся ко всему плану постановки его сказки. Сначала мы долго говорили о самой пьесе, о характеристике ролей, о том, что хочет сам Метерлинк. Во время этих переговоров он высказывался чрезвычайно определенно. Но когда речь переходила на режиссерскую почву, он не мог себе представить, как его указания будут выполнены на сцене. В этой области мне пришлось образно объяснять ему, играть целую пьесу, рассказывать кое-какие трюки, выполнявшиеся домашним способом. Я сыграл ему все роли, и он хватал мои намеки на лету. Метерлинк, подобно Чехову, оказался сговорчивым. Он легко увлекался тем, что казалось ему удачным, и охотно фантазировал в подсказанном направлении.
   Днем, в рабочие часы поэта, мы гуляли по монастырю с мадам Метерлинк и мечтали о постановке в природе "Аглавены и Селизетты" или "Пелеаса и Мелисанды".
   В разных местах аббатства находились живописные уголки, точно нарочно заготовленные для постановки произведений Метерлинка: там -- средневековый колодец среди густой зелени для сцены свидания Пелеаса и Мелисанды, в другом месте -- ход в какое-то подземелье для сцены Пелеаса и Голо и т. д. Было решено устроить спектакль, в котором зрители вместе с актерами будут переходить с одного места аббатства к другому, чтобы смотреть мизансценированную в природе пьесу. Если не ошибаюсь, этот план постановки был потом выполнен г-жой Жоржетт Леблан-Метерлинк.
   Пришло время отъезда. При прощаньи Метерлинк дал мне обещание приехать в Москву на первое представление "Синей птицы". Но, к сожалению для нас, ему так и не удалось выполнить своего намерения.
   Я не стану описывать самой постановки "Синей птицы"176, которая хорошо известна не только в России, но и в Париже, куда ездил ставить ее по нашей мизансцене Л. А. Сулержицкий177 со своим молоденьким учеником Е. Б. Вахтанговым и художником В. Е. Егоровым, по эскизам которого сделаны декорации и костюмы. Очаровательная музыка к "Синей птице" была написана Ильей Сацем.
   Нужно ли напоминать, что спектакль имел очень большой успех как у нас, так и в Париже178»

"Синяя птица" Станиславского в фотографиях
.
   (В первой редакции книги "Моя жизнь в искусстве" глава "В гостях у Метерлинка" заканчивалась следующим описанием празднования десятилетнего юбилея Художественного театра (14 октября 1908 года):
   "Время летело. Вот уже и десятилетний юбилей театра. Как мы ни отнекивались от торжества, нам не удалось устранить его... На фоне серого занавеса с чайкой, перевешенного в самую глубь сцены, был устроен большой амфитеатр, где сидели представители депутаций. На самой рампе, где суфлерская будка, была сделана большая кафедра для ораторов. Около нее площадка для тех групп, которые приходили с приветствиями. Тут же -- рояль. Со сцены в партер вела широкая лестница, устланная коврами, а посреди зрительного зала, ближе к сцене, на освобожденном от театральных стульев пространстве, стоял большой стол, на который клали подносимые подарки. Они так переполнили и загромоздили все пространство, что пришлось класть последние десятки подношений вдоль рампы и по лестнице. По обе стороны стола, под прямым углом к рампе, стояли кресла для юбиляров, которые таким образом сидели в самом партере, но в профиль к зрителям. Представители всех театров, всех культурных учреждений явились приветствовать нас; говорили речи, читали прозу и стихи, танцевали, оперные певцы пели хором целую кантату, а Ф. И. Шаляпин исполнил музыкальное письмо Рахманинова к Станиславскому, присланное из Дрездена, очень талантливую музыкальную шутку, которую неподражаемо и грациозно передал Федор Иванович.



  

 "Дорогой Константин Сергеевич, -- пел он, -- я поздравляю вас от чистого сердца, от самой души. За эти десять лет вы шли вперед, все вперед, и нашли 
   "Си-и-ню-ю пти-цу", -- торжественно прозвучал его мощный голос на церковный мотив "Многие лета", с игривым аккомпанементом польки Саца из "Синей птицы". Церковный мотив, сплетенный музыкально с детской полькой, дал забавное соединение". (Музей МХАТ, К. С., No 36.)


Ну уж а после революции театрвообще гнули, как берёзовые прутья...

«Были еще и другие весьма тяжелые условия существования нашего и других театров, неизбежные во время народных потрясений, когда искусство снимается с своего пьедестала и когда ему ставятся утилитарные цели. Многие объявили старый театр отжившим, лишним, подлежащим беспощадному уничтожению».

Но они как-то уцелели...

   «Надо еще удивляться тому, что при создавшихся условиях наш и другие театры как-никак уцелели до настоящего времени. Этим мы в большой мере обязаны двум лицам -- А. В. Луначарскому и Е. К. Малиновской203, которые понимали, что нельзя во имя обновления искусства уничтожать старую художественную культуру, а надо усовершенствовать ее для выполнения новых и более сложных творческих заданий, выдвигаемых годами таких катастрофических бедствий, как война, и эпохой революции, когда искусство, чтобы быть действенным, должно говорить о большом, а не о малом.
  Е. К. Малиновская не только оберегала художественные ценности, порученные ее охране, но проявила исключительную заботливость и о самих артистах. "Елена Константиновна! Певец X ходит в дырявых башмаках и рискует потерять голос, а артист У не имеет пайка и голодает", -- бывало телефонировали мы ей, и она садилась в свой допотопный рыдван и ехала добывать башмаки разутому и паек голодным артистам.»

Авот с этого абзаца уже очень похоже на то, что когда-то театр Станиславского уже переживал:

«Условия не благоприятствовали такой работе, так как революционная буря в театрах достигла в то время своего полного развития, и к нашему театру создалось недоброжелательное отношение, правда, не со стороны самого правительства, которое нас охраняло, а со стороны наиболее левой части театральной молодежи. Среди них явились люди нового склада, с большой энергией, с новыми запросами, идеалами, мечтаниями, с талантом, нетерпимостью, самомнением. Опять, как и в наше время, многое старое было признано отжившим и ненужным потому только, что оно старое, а новое -- прекрасным только потому, что оно новое.
  Опять задачи, поставленные театру историческим моментом, оказались непосильными нашему косному актерскому искусству. Снова оно, как и всегда в таких случаях, плетясь в хвосте у других искусств и спеша нагнать опередивших, принуждено было делать скачки, пропуская важные этапы развития, необходимые для нормального роста артиста. Нельзя безнаказанно перепрыгивать через ряд ступеней, которые постепенно и естественно ведут нас к вершинам по лестнице искусства».

Станиславский прекрасно понимал, что теперешнее время «театральных стариков» особое по напряженности. Это именно то, что сейчас переживает глубокоуважаемая Татьяна Доронина, отказавшаяся от контактов с новым руководством своего театра

«Очередной задачей, ближайшим этапом нашего искусства, несомненно, является усиленная работа в области внутренней техники актера. Какова же моя роль в этой предстоящей нам работе? Наше положение, стариков и представителей прежнего, так называемого буржуазного искусства, сильно изменилось. Старые художественные революционеры, мы очутились в правом крыле искусства, и, по давней традиции, левые должны нападать на нас. Надо же им иметь врагов, на которых нападать. Наши новые роли менее красивы, чем прежние. Я отнюдь не жалуюсь, я только констатирую. Каждому возрасту -- свое. Нам грешно жаловаться. Мы пожили. Мало того, мы должны благодарить судьбу за то, что она дала нам возможность подсмотреть одним глазом то, что будет после нас, в будущем. Мы должны стараться понять те перспективы, ту конечную цель, которая манит к себе молодое поколение. Это очень интересно -- жить и наблюдать то, что делается в юных умах и сердцах.
   Однако в моем новом положении я хотел бы избежать двух ролей. Я боюсь стать молодящимся старичком, который подлизывается к молодым, притворяясь их сверстником -- одинакового с ними вкуса и убеждений, который старается кадить им и, несмотря на одышку, прихрамывая и спотыкаясь, ковыляет в хвосте у молодежи, боясь от нее отстать. Но я не хотел бы и другой роли, противоположной этой. Я боюсь стать слишком опытным старцем, все постигшим, нетерпимым, брюзгливым, брюзжащим, не признающим ничего нового, забывшим об исканиях и ошибках своей молодости.
   Я хотел бы быть в последние годы жизни тем, что я есть на самом деле, тем, чем я должен быть по естественным законам самой природы, по которым я весь век живу и работаю в искусстве.
   Кто же я такой и что из себя представляю в новой, зарождающейся жизни театра? Могу ли я, как встарь, до малейшей тонкости понимать все происходящее кругом и то, чем увлекается теперь молодежь?
   Я думаю, что многого из их юных стремлений я уже понять не могу, -- органически. Надо иметь смелость в этом сознаться. Вы знаете теперь по моим рассказам, как нас воспитывали. Сравните нашу прошлую жизнь с теперешней, закалившей молодое поколение в опасностях и испытаниях революции.
   Наше время -- было время мирной России, время довольства для немногих. Теперешнее поколение -- от времен войны, мировых потрясений, голода, переходной эпохи, взаимного непонимания и ненависти. Мы видели много радостей, мало делились ими с нашими ближними и теперь расплачиваемся за свой эгоизм. Новое же поколение почти не знает радостей, ищет их и создает сообразно с новыми условиями жизни, стараясь по-своему наверстать потерянные для личной жизни молодые годы. Не нам осуждать их за это. Наше дело -- с интересом и доброжелательством наблюдать за эволюцией жизни и искусства, развертывающейся на наших глазах по естественным законам природы».

А вот это очень важно!!!

   «Но есть область, в которой мы еще не устарели, напротив, -- чем больше будем жить, тем будем в ней опытнее и сильнее. Здесь мы можем сделать многое, -- можем помочь молодежи нашим знанием и опытом. Мало того, в этой области молодежь не обойдется без нас, если не захочет вторично открывать уже открытую Америку. Это область внешней и внутренней техники нашего искусства, равно обязательной для всех -- молодых или старых, левого или правого направления, женщин или мужчин, талантливых или посредственных. Правильная постановка голоса, ритмичность, хорошая дикция одинаково нужны тому, кто пел в старое время "Боже, царя храни", и тем, кто поет теперь "Интернационал". И процессы актерского творчества остаются в своих природных, естественных основах теми же для новых поколений, какими были для старых. А между тем именно в этой области чаще всего вывихивают и калечат свою природу начинающие артисты. Мы можем им помочь, мы можем их предостеречь.
   Есть и еще область, в которой наш опыт может пригодиться молодежи. Мы знаем, на основании пережитого, не на словах и не в теории только, что такое вечное искусство и намеченный ему самою природою путь, и мы знаем также, на основании личной практики, что такое модное искусство и его коротенькие тропинки. Мы имели возможность убедиться, что молодому человеку очень полезно на время сойти с торной дороги, с надежного, ведущего в даль шоссе, на тропинку и погулять на свободе,нарвать цветов и плодов, чтобы снова вернуться с ними на дорогу и неустанно продолжать свой путь. Но опасно совсем сбиться с основного пути, по которому с незапамятных времен шествует вперед искусство. Ведь тот, кто не знает этого вечного пути, обречен на скитания по тупикам и тропинкам, ведущим в дебри, а не к свету и простору.
   Как же я могу поделиться с молодыми поколениями результатами моего опыта и предостеречь их от ошибок, порождаемых неопытностью?Когда я оглядываюсь теперь на пройденный путь, на всю мою жизнь в искусстве, мне хочется сравнить себя с золотоискателем, которому сперва приходится долго странствовать по непроходимым дебрям, чтобы открыть места нахождения золотой руды, а потом промывать сотни пудов песку и камней, чтобы выделить несколько крупинок благородного металла. Как золотоискатель, я могу передать потомству не труд мой, мои искания и лишения, радости и разочарования, а лишь ту драгоценную руду, которую я добыл.
   Такой рудой в моей артистической области, результатом исканий всей моей жизни, является так называемая моя "система", нащупанный мною метод актерской работы, позволяющий актеру создавать образ роли, раскрывать в ней жизнь человеческого духа и естественно воплощать ее на сцене в красивой художественной форме.
   Основой этого метода послужили изученные мною на практике законы органической природы артиста. Достоинства его в том, что в нем нет ничего, мной придуманного или не проверенного на практике, на себе или на моих учениках. Он сам собой, естественно вытек из моего долголетнего опыта.
   "Система" моя распадается на две главные части: 1) внутренняя и внешняя работа артиста над собой, 2) внутренняя и внешняя работа над ролью. Внутренняя работа над собой заключается в выработке психической техники, позволяющей артисту вызывать в себе творческое самочувствие, при котором на него всего легче сходит вдохновение. Внешняя работа над собой заключается в приготовлении телесного аппарата к воплощению роли и точной передаче ее внутренней жизни. Работа над ролью заключается в изучении духовной сущности драматического произведения, того зерна, из которого оно создалось и которое определяет его смысл, как и смысл каждой из составляющих его ролей.
   Самый страшный враг прогресса -- предрассудок: он тормозит, он преграждает путь к развитию. Таким предрассудком в нашем искусстве является мнение, защищающее дилетантское отношение актера к своей работе. И с этим предрассудком я хочу бороться. Но для этого я могу сделать только одно: изложить то, что я познал за время моей практики, в виде какого-то подобия драматической грамматики, с практическими упражнениями. Пусть проделают их. Полученные результаты разубедят людей, попавших в тупик предрассудка.
   Этот труд стоит у меня на очереди, и я надеюсь выполнить его в следующей книге222».».


Нельзя повторять извечную ошибку — Нельзя развалить десятилетиями возводившийся Храм, и на его обломках построить новый современный. Проще и дешевле не «реставрировать» а построить новый в другом месте. Я привела много слов Станиславского. Это его личные слова из лично им написанной книги. И сейчас я обращаюсь не к людям - кто мог, уже сказал, что ситуация в Театре Дорониной — это не их вопрос. Я обращаюсь к Эгрегору театральных режиссёров, создателей, ваятелей, способных видеть перспективу и глубокий смысл. Обращаюсь на правах и родного по крови заступника, сознательного члена общества, писателя, автора, одно из произведений которого возможно прозвучит в постановке серьёзного театра. 
Уважаемый Эгрегор театральных режиссеров! Ты держишь в себе огромное количество созидательной энергии благодарности зрителя за возможность прикоснуться к тайне театральной постановки. Ты хранишь бесценные пласты знаний театрального искусства, путь к которым был труден и тернист. Ты хранишь в себе информацию о том, как Великие ругались , ссорились а потом мирились. Ты хранишь в себе информацию о путях выхода из жуткой неприятной ситуации, сложившейся в Художественном театре имени М. Горького. Пожалуйста! Сделай так, чтобы проблема разрешилась! Чтобы потери актёрского состава были минимальными. Чтобы Татьяна Васильевна Доронина в полной мере ощущала себя хранителем Наследия Константина Сергеевича Станиславского. Чтобы новое Руководство нашло общий язык с Хранителем театра — Дорониной. Они должны, они обязаны договориться ради общего дела. Пусть скажут в лицо друг другу то, что говорили Станиславскому молодые революционэры, и пусть Татьяна Васильевна ответит им, как в своё время ответил энергичным реформаторам Великий Станиславский! Если они не знают, что делать с театром, ну пусть она подскажет, подарит крупицу своего знания. Им без этого никуда!
Уважаемый Эгрегор театральных режиссеров! Пожалуйста, задействуй актёрский, и если нужно самые мощные эгрегориальные силы всего Искусства! Потому что любые «пляски на костях» Великого Мастера чреваты непредсказуемыми трагедиями, пожарами, катастрофами в прямом и переносном смысле. Их можно предотвратить. И я взяла смелость просить тебя об этом!
Мы не можем просто сидеть и ждать, когда «на горе рак свистнет», когда люди из театра Дорониной «пересидят» друг друга. Иначе на хера нам всё это вообще нужно!!!






Добавить комментарий



Закрыть

Добавить комментарий к посту

Чтобы оставить комментарий, .