Писатель

Елена Пыльцова

Персональный сайт

Зарегистрироваться Другая палитра
496

Преступление



1.
Тёплым ясным сентябрьским вечером у Иванова умерла жена. Он совершенно не плакал на похоронах. Когда увидел её мёртвой, то удивился. Никогда не думал, что сам проживёт дольше. Они были вместе двадцать лет, и все эти годы, а также предыдущие шесть лет он ненавидел её и мстил как мог, просто находясь рядом, отгородив её от целого мира, не дав никому другому занять это место. Дочка тоже не плакала — она ненавидела их обоих. 
Плакала мама Иванова, свекровь. Она знала, какой страшной жизнью живёт семья её сына, но уже ничего не могла поделать. Последнее время она особенно часто вспоминала, как много лет назад, когда её Максим учился в шестом классе, обнаружила на его портфеле прилепленную жвачку. Времена были трудные и голодные, денег в семье не хватало, экономили на всём. О какой жвачке могла идти речь? Невозможно было на такую ерунду тратиться, и она помнила, что долго ругала сына за то, что он позволил себе съэкономить на еде и купить «эту гадость, да потом ещё и на портфель прилепить. Мол вот, смотрите какой я богатый, жвачку себе жую и плевать мне на всё». 

— Максим, как ты мог позволить себе такое? — Горько кричала она на расстроенного парня. — Это ведь как будто целое яблоко прожевал и выплюнул. Никакого прока от этой жвачки нет. Просто зазря потраченные деньги. Понимаешь ты это или нет? Мы с отцом убиваемся на работе, хотим жизнь вам хорошую создать, а ты шиковать себе позволяешь? Да ещё и издеваешься над матерью. На портфель эту гадость прилепил. На, мол, смотри — делаю, чего хочу и плевать мне на то, что мы бедные.

Максим был умным мальчиком и очень любил мать, ему не нужны были лишние проблемы. Он горько плакал от обиды и изо всех сил пытался объяснить, что он сам не покупал себе жвачку, что свято чтил свой уговор с родителями — не тратиться на ерунду, тогда, может, к осени велосипед осилим. 
Пытаясь перекричать взрослых, а к отчаянному крику матери подключился и отец, а потом и дед с бабушкой, Максим пытался объяснить, что это Маринка прикрепила ему на портфель свою жвачку, но мать уже несло. Её горький, ставший визгливым и пронзительным голос разносился по всему дому, даже тётя Фая с пятого этажа прибежала. Позволить себе такую мощную разрядку по совершенно ничтожному поводу и остановиться сразу, было не в её власти. 
Она уже поняла, что Максим не предавал её, не нарушал той договорённости, к которой они пришли два месяца назад, что он не покупал никакой дурацкой жвачки, и уж тем более и в мыслях-то у него не было издеваться над матерью и устраивать какие-то демонстрации. Но вот так уж случилось. 
Она кричала на сына, а потом уже в его лице на мужа за все обиды, которые пришлось от него перетерпеть, и на прежнего любовника, заразившего её гонореей десять лет тому назад. Просто всё свалилось в одну кучу. 
Ужасно. Стыдно. Устроила парня козлом отпущения за все мужские грехи, коснувшиеся её в жизни. А потом сделала вид, что не слышала его объяснений, и, продолжая играть в обиду, хотя отчетливо понимала, как была не права, отправилась спать. 

2.
С тех пор Максим замкнулся в себе. Дома стал предельно вежливым, утроил усилия в школе, выбился в отличники и стал всё свободное время проводить с Мариной, той самой девочкой, которая для смеха прилепила свою собственную жвачку Максиму на портфель. 
Конечно, в то весёлое детское время ей и в голову не могло прийти, как эта детская шалость может повлиять на её собственную жизнь.
Их дома стояли рядом. Марина жила в десятиэтажном цэковском доме с роскошным подъездом и консьержкой в отдельной комнате у входа. Ивановы жили в доме по соседству. Это была кирпичная пятиэтажка с пристроенными к каждому подъезду снаружи лифтовыми шахтами. 
Старшая Иванова рассказывала подругам на своей работе в ближайшей сберкассе, что мужу от гаража предлагали большую трёхкомнатную квартиру в новом доме в Жулебино. Но они отказались, потому что их теперешний дом с толстыми стенами — тёплый, и в центре. Рядом Тверской бульвар, Бронные улицы, английская спецшкола, в которой учится Максим. 
Уставшие женщины вяло слушали её пространные рассуждения на эту тему, но про себя удивлялись, почему бы не переехать-то в большую квартиру, пусть и в Жулебино. Было бы, где разместиться родителям, двоим детям и престарелым дедушке с бабушкой. Сейчас-то они жили в двухкомнатной. В маленькой комнате спали дедушка с бабушкой. У дедушки была тяжелый бронхит, он постоянно кашлял. У бабушки была открытая язва на ноге. Её постоянно чем-то мазали и бинтовали, она ужасно пахла. Казалось, что этот специфический запах пропитал всю маленькую комната, ванную и кухню, в которой на верёвках, растянутых почти что под потолком сушились стираные бинты. 
В большой комнате спали мама, папа, Максим и его маленькая худенькая и очень больная сестра Ира. Она занималась по школьной программе на дому. К ней приходила учительница Антонина Михайловна, очень высокая и худая. Она всё время жаловалась, что ей не везёт с мужчинами, из-под юбки у неё торчала комбинация, и плохо пахло изо рта. Занимаясь с Ирой, она всё время пила чай с сушками, учила всех жить, давала рекомендации бабушке с ногой. С удовольствием получала подарки к Новому году, Дню учителя и 8 марта.
Дома заниматься было негде, и Максим уходил после школы в библиотеку. В читальном зале было тихо, спокойно, никто не мешал. Возвращался домой после закрытия читального зала и сразу ложился спать. Учиться в английской спецшколе и быть отличником — никто не знал, чего это ему стоило. Но он очень старался и терпел, терпел, терпел, осознав в какой-то момент, что помощи ему ждать неоткуда. 
Тот страшный скандал с матерью, а ведь до некоторых пор он думал, что мама — его главная защита в этой жизни, всё поменял. Максим решил, что мама его предала, унизила, и никак не объяснившись потом, разрушила его мир, став чужим ему человеком. Он потерял её. Его привычный мир рухнул. И виновата в этом была Марина Чвыркина, спровоцировавшая тот самый конфликт со жвачкой. Отныне его главной целью в жизни стало отомстить Марине за разрушенный мир, но только так, чтобы при этом получить максимальную выгоду, и чтобы об этом никто не догадался. Это было сложной задачей. Но Максим знал, что справиться. 


3.
Классы в школе, где учились Максим и Марина были смешанными. В них учились и простые дети из пятиэтажек, хрущевок, и дети из цековских и кооперативных домов московской элиты, «московский рафинад». Так за глаза называли детей из шикарных ведомственных домов, в которых не было коммунальных квартир. У довольных кормленных детишек всегда были красивые ручки, модные рюкзаки, магнитофоны, кроссовки, большие тёплые свитеры и стёганые куртки. Одним словом все атрибуты модной жизни подростков. Максиму стоило большого труда и исключительного напряжения душевных сил сохранять видимое спокойствие рядом с этими разодетыми хлыщами, у которых в квартире домработница жила в отдельной комнате с окнами.
Максим Иванов был очень хорош собой. Красиво подстриженная аккуратная русая челка, которую он тщательно отработанным резким движением руки закидывал к назад, стройная статная фигура с широкими мужественными плечами, небольшие, но очень яркие пронзительные голубые глаза. Он очень нравился Марининому дедушке, бывшему лётчику, генералу КГБ, получившему в своё время квартиру на всю семью в небольшом но очень уютном семиэтажном цековском доме. Их квартира была на 3-м этаже. Окна, естественно выходили во двор. Под окнами росла ель, и был разбит очень красивый цветник, за которым дворник ухаживал с особым рвением.
Всем казалось, что Максим увлеченно ухаживает за Мариной. Носит портфель, провожает до дома, приглашает в кино и дарит шоколадные конфеты. Они виделись каждый день, подолгу не расставались, очень привыкли друг к другу, но Максим знал, что его сложное отношение к Марине вызвано несколькими чувствами. 
Первое и самое главное. Он больше всего на свете хотел жить в том мире, в котором жила она. Единственным способом пробраться в него — стать ей нужным. Нужным настолько, чтобы она не мыслила своей жизни без него. 
Второе — он очень хотел стать нужным её семье, чтобы доказать своим родственникам, что они сделали большую ошибку, обращаясь с ним не по праву грубо и неуважительно. 
Третье — он хотел отомстить ей за тот самый скандал, который устроила ему мама, обнаружив прилепленную жвачку к его портфелю. Это было Маринкиных рук дело, и её баловство положило начало концу их доверительных отношений с матерью. 

После той жуткой ругани, в которую постепенно оказалось втянутой вся семья, он каждый день сознательно мстил ей за ту мерзкую жвачку и скандал с мамой. Дарит цветы — и вдруг один ломается. Идут в кино — вдруг ни с того ни с сего у него заболевает живот или подворачивается нога. Приходится вернуться домой. Очень обидно, ведь билеты были куплены за неделю. Все мечтали посмотреть этот модный фильм. Несёт её портфель — и вдруг случайно роняет его в лужу. 
Всем неприятным неожиданностям всегда находилось объяснение. И никто ни о чем не догадывался. Только старшая Иванова понимала, что что-то не так, как-то странно ведёт себя сын со своей любимой, какая-то фальшь присутствует в его отношении к потенциальной невесте, только та ни о чем не догадывается. Но поговорить с сыном по душам никак не получалось, не хватало времени. Ей очень хотелось объяснить в конце-то-концов, что это она сама виновата — раздула тот несчастный скандал из-за жвачки. Она понимала, что нужно извиниться перед сыном. Из-за какой-то ерунды и её несдержанности произошло что-то очень трудно поправимое. Причем чем больше времени проходило после размолвки, тем всё более неконтролируемой становилась ситуация. 
Но то ли не могла найти подходящего времени, чтобы спокойно поговорить, то ли стыдно и неудобно было просить прощения у сына. Одним словом никак не получалось поговорить по душам, вслух признать свою ошибку и попросить у сына прощения. 
На отца Иванова надежды не было. Он был очень рад, что оказался таким прозорливым в молодости. Не зарился на красивых девчонок, а рассмотрел в невзрачной молодой женщине такой талант самопожертвования. В ней он нашел отчаянную домработницу, мать для своих детей и няньку для престарелых родителей. 
Сексом её не баловал, благо условия жизни к этому располагали. А последняя любовница Таисия Николаевна, сменная дежурная по гаражу его вполне устраивала. Её огромная грудь притягивала взгляд, раскинувшиеся на ширину среднего бампера бёдра волновали его скромное мужское достоинство. Что притягивало в Иванове Таисию Николаевну сказать трудно. Может, он хорошо читал стихи?


4.
Когда стало заметно, что девочка из цековского дома принимает ухаживания Максима, старшему Иванову стал интересен сын.
- Ишь ты, хваткий какой — рассказывал он Таисии в гараже. — Такой молодец! И ты знаешь, с подходцами! Окрутил девчонку, родители даже не пикнули. Она теперь без него шагу шагнуть не может. Слушается его во всём.
— Может у них любовь — робко заступалась Таисия. 
Вообще-то во время всего разговора её занимали совершенно другие мысли. Ей пошили новый лифчик на заказ. Плохо работала застёжка. Это её очень беспокоило. Ведь если застёжка сломается, то платье от внезапного напора освободившейся груди сразу лопнет. А если это случится на работе, когда она будет выписывать наряд очередному водиле? Вот разговоров-то будет. И как тогда идти домой? 
Из-за наплыва таких тревожных мыслей разговора о сыне Иванова не получилось. Хотя на самом деле ей было всё очень интересно про богатых из ЦК. У неё в своё время был ухажер, который работал шофёром у большого партийного начальника. Уж он ей порассказывал об их красивой жизни.
А отцу Иванова очень хотелось породниться с Марининой семьёй и побывать в гостях в качестве потенциального родственника. Вот уж разговоров было бы в гараже. Ему очень нравилась Маринина мама. Несколько раз он видел её на родительском собрании. Стройная, лёгкая, прямо какая-то воздушная, роскошная, из какого- то совсем другого мира, чем его жена и Таисия. Она казалась совсем молодой, садилась в машину своего отца-генерала и уезжала, оставляя за собой волшебный шлейф чудодейственных духов. Чем занимался её муж, никому не было интересно, потому что главным в семье был старый генерал КГБ.
Максим Иванов знал, что дедушка-генерал к нему благоволит. На третьем курсе института он сделал Марине предложение, которое было немедленно принято дедушкой. Марину никто даже не спросил. В подрастающем Максиме дед видел себя в молодости. Сходство действительно было. Свадьба была роскошной. Устройством её занимался дедушка-генерал. Родители Марины прилетели из Монголии. Успели во время. С трудом пробираясь по карьерной лестнице, Маринин папа добился не без участия тестя конечно же, поста первого секретаря в Посольстве СССР в стране самых выносливых скакунов и самого здорового с точки зрения специалистов кумыса. Им рекомендовали умываться монгольские косметологи. Маринина мама попробовала однажды, получила дерматит лица и вернулась к испытанной системе ухода Живанши, благо была возможность заказать любые косметические средства по дипломатическим каналам. В Монголии не было моды, но внутреннее чутьё и немалый опыт по поиску хороших вещей, отработанный в Москве с спецмагазинах и ателье, позволил Марининой маме выписать из Парижа кучу нужных и красивых вещей к свадьбе дочери. 

Молодые были очень красивыми и нарядными, выглядели счастливыми, только за 20 минут до росписи в ЗАГСЕ жених, поправлявший соей невесте край платья, ухитрился каким-то образом порвать фату. Её быстро подштопали и попросили фотографа снимать невесту преимущественно с правой стороны. Марина расстроилась, но не сильно. Она уже давно привыкла к тому, что у Максима руки растут не из того места, и относилась к этому с сочувствием.
Незадолго до смерти она почему-то вспомнила о всех случайностях, которые так отравляли ей жизнь и решила спросить, в шутку конечно, за что он так её ненавидит. Максим очень спокойно и внимательно отнёсся к вопросу, и тщательно перемешивая бульон с разваренной лапшой ответил:
— За жвачку.
— За какую жвачку, Максим? — потрясённая Марина поняла, что её шутейный вопрос получил правдивый и абсолютно серьёзный ответ. Ещё она поняла, что её страдания увеличатся. Но решила не уходить от разговора. Она болела уже 2 года. Было 2 тяжелых операции. Удалили все женские органы. Но болезнь находила новые тайные тропы и разрушала её организм с удивительной быстротой. Растрескавшиеся губы молодой женщины еле открывались. Последняя химия была особенно тяжелой. А боли не проходили.
— А помнишь в шестом классе. Ты прилепила мне на портфель пережеванную жвачку.
— Господи, и что?
— У нас был страшный скандал с мамой. Она тогда меня очень долго и сильно ругала. Этот случай расстроил все наши с ней отношения. И виновата в этом ты.
— Максим, не пугай меня. Ты что, на полном серьёзе всё это говоришь? Мы ведь тогда детьми были. Просто шутили.
— Это у тебя с твоим дедушкой получалось просто так шутить. Ты жила ни в чем не нуждаясь, не заботясь о том, что есть и что на себя надеть. У нас была совсем другая жизнь. Мы спали вчетвером в одной комнате, были лишены элементарного, и я всё детство ходил голодным.
— Так ты что, решил сделать меня во всём виноватой? Столько лет молчал. Ничего не говорил. Почему же ты на мне женился? Почему ты мне ничего не сказал тогда и потом?
— А что я тебе мог сказать, дорогая? Что всю жизнь стремился к сытой и спокойной жизни? Что уже в детстве нахлебался дерьма по уши? Ты знаешь, что такое гнойные бинты, стиранные много раз. Ты знаешь, что такое кислые щи, которые нужно есть пять дней подряд, потому что сварили огромную кастрюлю, а есть больше нечего.
— Но я же не виновата, что дедушка мой генералом был.
— Нет, виновата. Потому что, я так решил. Мне так удобно. Ведь у тебя вообще не было проблем в жизни. А раньше ты и слушать бы меня не стала и начала бы издеваться.
— Откуда ты знаешь, что я стала бы делать? — Маринин голос дрожал. Почти что угасшие глаза ожили неподдельным изумлением и гневом. Бульон вытекал изо рта по бокам струйками. — Оказывается, ты меня никогда не любил. Ты меня всю жизнь ненавидел, да? Ответь мне в конце-концов правду!
— Да, я тебя всю жизнь ненавидел. Я привык к этому чувству. Оно в меня вошло. Ты расстроила мои отношения с мамой. Она перестала меня любить, посчитав, что я предал её. И теперь я рад, что ты смертельно больна.
Максим заботливо поправил ей подушку, вышел из комнаты и позвал сиделку. Та продолжила кормить Марину, из глаз которой текли слёзы. Казалось, им нет конца.
— Плачь, Мариночка — приговаривала Нина Ивановна. Она давно работала сиделкой у тяжело больных. Отдавала им всю свою любовь и заботу. Детей у них с мужем не было. Бог не дал. Нина Ивановна не знала, может быть, она в чем-то виновата перед Создателем? И пыталась всю жизнь искупить свою возможную вину тяжелой работой. Душевных сил хватало. Она упорно изнуряла себя, искупая неосознанную вину, помогала семьям, безысходно уставшим в нелёгкой борьбе за жизнь родного человека. 
Нина Ивановна много повидала на свете и очень хорошо чувствовала, что в этой с виду благополучной семье не всё в порядке. При внешнем участии, любви и заботе от Максима веяло такой холодностью по отношению к жене, что казалось всё замерзает вокруг, когда они вместе. Им было всего по тридцать пять лет. Дочери — шестнадцать. Уже полгода она сидела на героине. Из дома потихоньку пропадали какие-то вещи. На прошлой неделе у Нины Ивановны пропала зарплата за 3 недели. В следующий раз, решила она, при получении будет прятать деньги в лифчик, а то опять малая скрадёт. 


5.
Марина отказалась доедать бульон, и не мудрено. Её начало тошнить.
— Ниночка Ивановна, идите, я подремлю.- Губы еле шевелились.
— Дремлите, Мариночка. Я уберу тарелку и посижу рядом. Буду держать вас за руку.
— Спасибо, — Маринины глаза закрылись.
Нина Ивановна понесла тарелку в кухню. Зазвонил телефон. Это была бабушка-генеральша. Много лет назад они оставили квартиру внукам и переехали в коттедж с башенками рядом с Москвой. Строили посёлок солдаты, и надо сказать, постарались для родного генерала на славу.
— Жизнь на свежем воздухе окрыляет, — говорила Маринина бабушка. Она была недовольна страшной болезнью внучки, и в разговорах с подругами чувствовала себя неудобно. Она привыкла, что у неё всё хорошо, обо всём можно легко и беззаботно беседовать. А тут такое! 
Внучку не видела давно, ссылалась на страшные боли в суставах, которые, однако, не мешали ей встречаться в бассейне со своими подругами. Марина всё понимала и не обижалась. Уж кто-кто, а она очень хорошо знала свою бабушку. Более черствую и безразличную к проблемам других женщину сыскать было трудно. 
Родители давно и безвыездно жили за границей, переезжая из одного Посольства в другое. На Родине с ними простились надолго. Никто не знал, сколь и в какой мере Государство будет нуждаться в таком работнике, как Маринин папа. Пока он был очень востребован. И дай Бог!
Маринина бабушка сухо поздоровалась с Ниной Ивановной. Она знала, что эта сиделка её, мягко говоря, недолюбливает, и грозным голосом спросила, как Марина.
— Доктор сегодня был. Максим кормил Мариночку. Потом уехал на работу. Сейчас она спит.
— Знаю я, на какую работу он уехал.- Не дослушав слова Нины Ивановны сказала бабушка-генеральша. — Ладно, заеду завтра, поговорю с ним.
— Вы бы сегодня заехали. Не знаю, доживёт ли Мариночка до завтра.- Голос Нины Ивановны дрожал. Она едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Ей так было обидно, что эта бедная молодая женщина совсем одна, что никого из её родных не волнует, что с ней происходит. Она была лишена того тепла, которое так нужно здоровым и без которого так тяжело больным.
— А вам и не надо знать. На это врачи есть. — Каменный голос бабушки звучал спокойно и уверенно. Завтра заеду к обеду. Скажите Максиму, пусть ждёт меня внизу, в два часа.
— Да передам, конечно. Извините, кажется, меня Марина зовёт. — Не дослушав ответа, Нина Ивановна бросила трубку и побежала в комнату.
Лёжа на приподнятых подушках, Марина с широко открытыми глазами тяжело дышала. Глаза её были полны просьбы и мольбы. Нина Ивановна подбежала, как можно нежнее взяла за руку бедную женщину и ласково спросила — Ну что Мариночка, сделаем укол?
Поглаживая руку, она ждала ответа. У неё всё было готово для инъекции промедола, он снижал боль, помогал немного. Марина покачала головой:
— Не надо. Я ухожу. Ниночка Ивановна, откройте мою тумбочку, там папка. В ней три тысячи долларов. О них никто не знает. Возьмите их. Я вас прошу.
— Мариночка, деточка моя, не нужно. Узнает кто — меня обвинят, что украла. Не нужно.
— Нина Ивановна, не спорь. Возьми деньги. Иди, позови мне отца Владимира. Я вас дождусь. Деньги отнеси себе домой. Отцу Владимиру дай 500 долларов. Они здесь в ящике, приготовлены для него. Делай быстро. Прошу тебя.
Нина Ивановна сделала всё, как обещала. Марина умерла в семь вечера, после всего положенного для отпускания грехов обряда. Проститься с Мариной успела только дочь. В этот день она пришла раньше, чем обычно, и не обдолбанная. Какое-то чувство, похожее на любовь заставило её прийти домой в необычное время. Колоться она не стала, что-то не пошло, и очень раздражал Вик. Он сделал себе пирсинг, ей не понравилось, а он хотел, чтобы его хвалили.


6.
Поминки устроили в кафе недалеко от бывшего цековского дома. Бабушка-генеральша впопыхах забыла приколоть на костюм свою любимую брошку — дедушка-генерал орал с самого утра. На кладбище он напился и тихонько плакал за столом, сидя на почетном месте рядом с мужем-вдовцом. Родители умершей не успевали прилететь на похороны. В своей заграничной работе они принимала у себя «высокую делегацию» из Москвы.
Вечером Максим ждал у себя Тамару — квартира была свободна. Тамара работала в агентстве Рэд старз. К своим 26 годам была обучена всем премудростям сексуальных утех, которые за последние пять лет так полюбил Максим. Ну а Тамара в свою очередь очень полюбила квартиру Максима в центре около Тверского бульвара. В соседней комнате спала нагероиненная дочь. Максим предвкушал особое удовольствие начавшегося полового акта. Раздался телефонный звонок. Он взял трубку. Звонила мать. Голос старшей Ивановой дрожал:
— Максим, дорогой, как ты там? Очень жалко Мариночку.
Минута молчания.
А затем спокойный и уверенный голос Максима произнёс:
— Пошла вон, старая дура.
Предвкушая приближающиеся удовольствия и испытывая странное облегчение от всего произошедшего, он выдохнул и сказал:
— Теперь я с тобой в расчете. И не звони мне больше.
Старшая Иванова положила трубку, встала с дивана, надела тапочки. Вышла на балкон, с трудом перелезла через перила и упала вниз. Она успела подумать, что Бог отправляет самоубийц в ад. Но земные мучения ей были уже не под силу. Состав своего главного преступления она оценила уже давно.