Подмосковное шоссе с модными ресторанами, роскошными магазинами и домами, не похожими ни на какие другие.
Здесь живут непростые люди.
С непростыми запросами.
И возможностями, о которых большинство может только догадываться.
Я не была здесь лет десять. С тех самых пор, как закрыла свою медицинскую практику.
Но однажды бывший партнёр мужа попросил о встрече.
После перенесённого ковида он ещё восстанавливался, и дальние поездки давались ему нелегко. Поэтому мы решили приехать поближе к его дому.
Для разговора выбрали ресторан с открытой террасой.
Муж с товарищем расположились за одним столиком.
Я — за другим, в противоположном конце террасы.
Чтобы не мешать их беседе.
И чтобы самой спокойно съесть какие-нибудь котлетки.
А главное — не смущать окружающих своим бывшим медицинским присутствием.
Что это такое?
Очень просто.
Когда ты уже давно не работаешь врачом, но люди помнят о твоей многолетней практике, они при встрече невольно вытягиваются в струнку и начинают подробно докладывать о сегодняшнем самочувствии.
Даже если ты всего лишь собиралась пообедать.
Поэтому я с удовольствием устроилась в одиночестве.
Заказала котлетки.
И принялась разглядывать окрестности.
Цветы за забором
Под террасой проходила тихая, почти пустынная дорога.
На противоположной стороне стояли красивые дома, окружённые ухоженными садами.
Особенно меня тронул цветник возле одного из заборов.
Незабудки, настурции, какие-то весёлые лютики.
Всё аккуратно прополото, полито, ухожено.
Причём цветы росли не внутри участка, а снаружи, вдоль дороги.
Хозяева позаботились не только о красоте собственного сада, но и о том, чтобы порадовать прохожих.
Какая милая, человеческая подробность.
Я даже растрогалась.
И в этот момент боковым зрением заметила, что возле моего столика кто-то остановился.
— Позволите присесть?
Я повернула голову.
Передо мной стоял мужчина.
Вполне прилично одетый.
Сдержанный.
Уверенный в себе.
И всё-таки было в его облике нечто неприятное.
Не сразу уловимое.
Но очень отчётливое.
— Мы знакомы? — спросила я.
— Разумеется. Я Герман. Когда-то меня называли Мастемой. Но с вами мы знакомы давно. Так позволите?
Не дожидаясь ответа, он уже отодвигал стул.
На стол положил небольшой букетик синих цветов, перевязанный красной лентой.
Я посмотрела на цветы.
Потом на гостя.
— Значит, Мастема…
Мастема…
Имя, пришедшее из древних религиозных преданий. Так называли могущественного духа, связанного с враждой, искушением и испытаниями человека.
Ангел бедствия.
Неудивительно, что от его появления мне стало не по себе.
— Значит, Мастема… — произнесла я.
— Вот видите! Вспомнили!
Он улыбнулся.
И мне стало холодно.
Старое знакомство
— Мы с вами действительно давно знакомы, — продолжал Герман. — Я несколько раз ставил вам подножку. Толкал к самому краю обрыва. Признаю, иногда удар получался слишком сильным. Но, знаете ли, трудно всё рассчитать, когда борешься за человеческую душу.
Он говорил спокойно.
Почти любезно.
Словно обсуждал не чужие страдания, а неудачно проведённую деловую операцию.
— Пару раз вы почти упали, — продолжал он. — Предательство вас здорово подкосило. Я уж думал, не подниметесь. А вы поднялись. И снова пошли дальше.
Он наклонился ко мне.
— Знаю, знаю. Сейчас скажете, что это Он вас поднял. Что Он дал вам силы.
Я молчала.
Мой собеседник внимательно наблюдал за мной.
Его глаза были странными.
То в них вспыхивало нечто похожее на огонь, то возникала такая холодная пустота, что хотелось отвернуться.
Иногда мне чудилось, будто за его плечами проступают очертания каких-то страшных полей сражений.
Там всегда оставался один победитель.
И этот победитель никогда не испытывал сострадания.
— Не боитесь? — спросил Герман.
Я не ответила.
— Тогда почему молчите?
— А что мне говорить? Вы уже всё за меня рассказали. К тому же мы ведь не договаривались о встрече.
Он расхохотался.
— Договариваться! Какая прелесть! Мы приходим туда, куда хотим, и тогда, когда считаем нужным.
Помолчал.
— Хотя в последнее время иногда приходится выбирать подходящий момент. Как сегодня, например.
Он оглядел террасу.
— Ну что же. Как поживаете?
— Спасибо. Всё хорошо. Работаю. Пишу.
— Ах да! Писательство! Ишь какую работёнку себе подыскали. Непыльную!
— Вы хотите меня обидеть?
— А получается?
— Нет. Я понимаю, к чему вы клоните. Быть врачом и писать книги — разные занятия. Но всему своё время.
Я посмотрела на лежавшие передо мной цветы.
— К тому же вы прекрасно знаете, сколько человеку иногда приходится пережить и переплакать, прежде чем он сумеет написать хотя бы одно настоящее слово.
Герман поморщился.
— Знаю. Ещё как знаю.
Где находится ваш градусник?
— Но сегодня я пришёл не за этим, — сказал он. — У меня к вам вопрос.
— Слушаю.
— Как вы узнаёте наших людей?
— Каких именно?
— Ну не притворяйтесь! Тех, кто из нашей компании. Тех, кто охотно помогает нам в наших делах.
Я задумалась.
— Когда встречаю такого человека, у меня появляется неприятное чувство.
Герман оживился.
— Так я и знал! Я им говорил, что у некоторых из вас будто градусник внутри установлен!
Он подался вперёд.
— Где он? В голове? В сердце? В животе? Ну не в попе же, в конце концов!
Он вскочил, снова сел и нетерпеливо постучал пальцами по столу.
— Так где?
— В руках.
Он замер.
— В руках?
— Да.
— Это что-то новенькое.
— Напротив. Очень старенькое.
Я немного помолчала.
— Знаете, есть такие слова: когда тебя предали, это словно тебе сломали руки. Простить можно. А вот обнять прежним образом уже не получается.
Герман перестал улыбаться.
— Ах, вот вы о чём…
— Именно.
— Значит, память?
— Не только память. Опыт.
— И вы полагаетесь на него?
— Я стараюсь к нему прислушиваться. Хотя понимаю, что первое чувство ещё не доказывает, будто человек действительно способен на предательство.
Мастема раздражённо отмахнулся.
— Какие вы всё-таки сложные!
— Люди вообще сложные существа.
— Вот именно! И это меня больше всего раздражает!
Почему вы поднимаетесь?
Герман откинулся на спинку стула.
Теперь он смотрел на меня почти с исследовательским интересом.
— Знаете, чего я никак не могу понять?
— Чего?
— Откуда в вас берутся силы?
Он заговорил быстрее.
— Все вы людишки похожи. Понять только не могу, откуда в вас, которых гнёшь и ломаешь, пинаешь, пугаешь, отнимаешь ум, деньги, крадёшь любимых, вдруг, когда думаешь, что всё уже - или сломается, или продаст душу за щепотку вчерашней грязи из-под ног знаменитого богача.
Он прищурился.
— И вот кажется: всё. Ещё немного — и сломается.
Герман наклонился ближе.
— А потом вдруг что-то происходит.
Я молчала.
— Ан нет! Вдруг откуда что берётся? Осознанный взгляд глаз, проплаканных до боли. Твёрдость в голосе после многомесячных криков в пьяном бреду. Собранное тело после лет, растёкшихся потерянной осанкой. Откуда это берётся? Что за сила такая помогает вставать с колен и не разбиться о собственную глупость? Только не надо мне снова говорить, что это Он помогает вам безвольным, добреньким людишкам.
Он ударил ладонью по столу.
— Откуда это берётся?!
Несколько посетителей обернулись.
Но Герман даже не заметил.
— Кто вас поднимает? Кто помогает не разбиться окончательно о собственные ошибки? И только не надо мне снова рассказывать, что это Он!
— Вы сами задаёте вопрос и сами же предлагаете ответ.
— Не хамите!
— Я не хамлю. Да и как я могла бы? Наши силы несопоставимы.
Герман вдруг улыбнулся.
На этот раз почти задумчиво.
— Как сказать… Как сказать…
Он некоторое время молчал.
Потом произнёс:
— Значит, всё-таки по образу и подобию?
— Вы же знаете ответ.
— Знаю. Но никак не могу привыкнуть.
Он посмотрел куда-то поверх моей головы.
— Столько слабостей. Столько ошибок. Столько тщеславия. А потом вдруг — такое упорство.
— Возможно, вы ошибаетесь в самом понятии силы.
— Неужели?
— Вы считаете сильным того, кто способен причинить другому боль. А человек иногда обнаруживает свою силу именно тогда, когда после пережитого не становится похожим на своего обидчика.
Герман поморщился.
— Опять ваши человеческие нравоучения!
— Вы спросили. Я ответила.
Загадка женщины
Некоторое время мы сидели молча.
Наконец Мастема заговорил снова:
— И ещё одна вещь меня совершенно выводит из себя.
— Какая?
— Женщина.
— Что именно?
— Всё!
Он раздражённо развёл руками.
— Сколько времени прошло с сотворения Евы! А до сих пор невозможно до конца понять, что женщина думает, чего хочет и почему поступает именно так. Почему так легко может впустить в себя дьявола. Заморочить, закружиться, сделать вид, что запуталась. А потом так же легко выкинуть из себя порок. И никто с этим разобраться не может.
Я невольно улыбнулась.
— Неужели это такая большая проблема?
— Огромная! Сегодня она поддаётся искушению. Завтра уверяет, что запуталась. Потом вдруг останавливается, оглядывается и решительно отказывается от того, что ещё вчера считала необходимым.
Он сердито посмотрел на меня.
— И попробуй пойми, что с ней произошло!
— Может быть, она просто поняла что-то важное о себе?
— Вот! Опять загадки!
Герман посмотрел на часы. Он встал.
— Ну что же! Я задержал вас, уважаемая. Приятно было побеседовать. Цветочки эти для вас.
Потом подвинул ко мне букет.
— Не хотите, не берите. Но не мог же я начать задавать вам вопросы, не поприветствовав.
А вот и ваш супруг.
Да, да! Как верно он подумал, что всё, что здесь происходит на этом замечательном шоссе, эти безумные рестораны, дорогущие магазины, безбедная жизнь, эта уникальная способность некоторых делать вид, что всё по-прежнему «чики-пуки» — всё это «пир во время чумы». Нам ещё такому цинизму поучиться.
Муж шёл к моему столику.
Герман взглянул на него с неожиданным интересом.
- Вы очень правы, - обратился он к мужу, - читаем не только поступки и намерения, но и мысли конечно. Мысли в первую очередь. По мыслям и награда. Желаю приятного дня. Увидимся.
— Кстати, как точно вы заметили, что здесь происходит!
— Что именно?
Мастема обвёл рукой террасу, дорогие автомобили за оградой, нарядных посетителей.
— Роскошные рестораны. Магазины. Безбедная жизнь. Люди, которые ведут себя так, словно за пределами этого благополучного уголка ничего страшного не происходит.
Он усмехнулся.
— А ведь где-то идут бои. В чьи-то дома пришло горе. Кто-то потерял близких. Кто-то не знает, что будет завтра.
На мгновение он замолчал.
— И всё-таки здесь продолжается праздник.
Я посмотрела на соседние столики.
Люди разговаривали.
Смеялись.
Официанты приносили блюда.
Кто-то фотографировал десерт.
И внезапно мне стало не по себе.
Не потому, что люди позволяли себе пообедать или улыбнуться. Даже в самые тяжёлые времена жизнь не может состоять из одного горя.
Но между обычным желанием жить и демонстративным нежеланием не замечать чужую беду иногда пролегает страшная пропасть.
— Пир во время чумы, — тихо повторил Герман.
И ушёл.
Так незаметно, что я не смогла вспомнить, в какую сторону.
Поедем домой
Муж сел напротив меня.
Посмотрел на пустой стул.
Потом на букетик с красной лентой.
— Кто это был? — вежливо спросил он.
— Кто-кто… Мастема. Ангел бедствия.
Муж немного помолчал.
— Примерно так и подумал.
— Почему?
— Потому что его люди сейчас повсюду.
Он посмотрел на дорогу, на цветы возле чужого забора.
— Слушай, поедем домой. Нас собаки ждут.
— Конечно, поедем.
Я поднялась.
— Кто поведёт машину?
— Давай я. А то ты тут с товарищем наговорилась.
Он взял меня под руку.
— Потом расскажешь, о чём беседовали?
— Обязательно.
— И что же ему было нужно?
— Представляешь, он хотел узнать, как мы распознаём в человеке червоточину.
— И что ты ответила?
— Что иногда чувствуем её ещё до того, как сумеем объяснить словами. Но это чувство нужно проверять, а не превращать в приговор.
Муж кивнул.
— Разумно.
Мы направились к выходу.
— И ещё он признался, — продолжала я, — что до сих пор не может разгадать женщину.
Муж улыбнулся.
— А кто может?
Я рассмеялась.
И вдруг вспомнила:
— Кстати, слово «война» тоже женского рода.
— А кто бы сомневался…
Мы вышли к машине.
На другой стороне дороги всё так же цвели незабудки, настурции и весёлые лютики.
И я подумала, что хозяева этого дома, возможно, даже не подозревают, какое доброе дело сделали.
Посадили цветы не только для себя.
Для всех.
Не спрашивая, кто пройдёт мимо.
И почему-то именно это простое человеческое обстоятельство казалось мне самым важным после разговора с Ангелом бедствия.
Мастема пытался понять, откуда в людях берётся сила подниматься.
А я смотрела на цветы за чужим забором и думала:
Может быть, в том числе и отсюда.
Из способности, несмотря ни на что, оставлять в мире немного красоты и добра.
