Писатель

Елена Пыльцова

Персональный сайт

Зарегистрироваться Cменить вид сайта Другая палитра
247

Саботаж





1.
Антон Кривов умирал в своей кровати.
Её перенесли из его домашней спальни в шикарную палату-люкс частной медицинской клиники «АрниМед».
Три дня назад ему исполнилось сорок лет. Он был мега богат и фатально болен. Двадцатый миллиард его уже не радовал, а сердце работало еле-еле.

Первый приступ случился у него в прошлом году во время последнего гольфового турнира в Нахабино.
Он так хотел обыграть эту жирную свинью Шахновича, что просто не было сил терпеть, когда тот развернёт свой толстый зад в новых брюках от Богнер и произведёт свой коронный удар.
Около Шахновича всегда был его врач.
К этому все относились терпимо c пониманием и не злились.
Три года тому назад острое язвенное кровотечение заставило Моисея Игоревича перестать съедать по три ведра креветок зараз.
Он начал соблюдать диету, но почему-то не похудел. Именно тогда он нашел врача Михельсона, который обладал глубокими медицинскими знаниями и не брезговал работой личного врача. Михельсона звали Яков Абрамович.
У него были большие серые глаза, тихий голос и шрам на лбу от дворовой собаки Альмы из далёкого детства, которая в стародавние времена бродила без привязи по их большому двору в Одессе.
Ей чем-то не понравился маленький Яша. Ах, да! Он не отдавал ей большой бутерброд с варёной колбасой, которым угостил вечно голодного пацанёнка местный авторитет Миша Маус, на самом деле бывший врач Михаил Самуилович Матерный, ударение на второй слог.
Оба они с рождения жили в одном дворе. А господин Матерный был самым удивительным образом похож на большую мышь, и кличка Миша Маус приросла к нему намертво с самого детства.
Собака Альма вступила в неравный бой с маленьким Яшей, отобрала бутерброд, но была при этом бита и позорно изгнана со двора.
Тем не менее, в долгу она не осталась и увековечила свой бой с будущим врачом Михельсоном большой царапиной на его лбу, которая со временем превратилась в видный шрам.
По этой причине у Якова Абрамовича была ласковая кличка «Гарри Поттер».
Он не обижался. Ему даже льстило немного такое прозвище, он тоже считал себя немного волшебником.
Спору нет, врачом он был талантливым и очень внимательным.

Антон терпеливо ждал, когда же Шахнович наконец-то стрельнёт. Он беспредельно жаждал ответить, сделать свой собственный коронный бросок.
Внутри было как-то неспокойно, он не мог понять, что не так, и решил сосредоточиться на гольфе. Из живота поднималось непривычное ему тепло.
В голове запульсировало, он покачнулся и услышал за спиной голос Михельсона. Тот тихо говорил, почти что на ухо, чтобы окружающим не было ничего слышно:
— Антон Григорьевич, вам лучше прекратить игру, вам плохо. Хотите, чтобы я вызвал врача?
— Бросьте, Михельсон, о чем вы говорите! Всё нормально!
— Антон Григорьевич, прошу вас, давайте уйдём с поля. Моисей Игоревич, пожалуйста, помогите мне.
Шахнович наконец-то сделал долгожданный удар и повернулся к Антону. Тот уже падал на землю.

Скорая помощь и реанимация, две машины с мигалками и сиренами были на поле через 15 минут. В больнице Антон провёл неделю и улетел в Швейцарию на глубокое обследование.
Доктор Гройссманн из шикарной частной клиники славного города Цюриха был оптимистичен в прогнозе, назначил лекарство и время повторного обследования, как раз вчерашний день.


2.
После обследования и курса лечения Антон почувствовал себя хорошо.
К нему вернулись его обычные живость и оптимизм, чувство юмора и непомерная страсть к деньгам. Жизнь налаживалась.
С женой?
Ну, не знаю, не знаю. С женой, наверное, и невозможно было иметь других отношений, чем те, которые были.
Они так устали друг от друга. Постоянных девчонок с некоторых пор он не держал, а проститутками брезговал.
Очень хотел иметь рядом с собой сильную и смелую женщину, не придавленную условностями и внутренней зависимостью от его богатства.
Верил, что найдёт такую.
Детей своих он не любил. Они получили материнское воспитание, всё время ему врали, пытаясь доказать, что всё умеют и кругом самые крутые. Было даже не интересно их прогибать — гуттаперчивые.

Его жена была родом из какого-то российского городка. Они познакомились в столовой НИИ автоматизации, где он начал работать после окончания МАДИ, Московского автодорожного института.
Сам Антон был родом из Тульской деревни.
Рос сильным и крепким мальчиком, никогда не болел. Учился хорошо и на удивление сразу поступил в институт.

Закончил с отличием, засветился на комсомольской работе и поступил на работу в престижный НИИ автоматизации, который принял его с широко раскрытыми объятиями, моментально задействовал как активного комсомольца во всех жизненно-важных делах коллектива, заставил глубоко прочувствовать московскую жизнь сотрудника научно-исследовательского института.
Это была хорошо выстроенная ежедневная игра в работу. В основном все тусовались по разным этажам и по комнатам, перемещаясь с ворохом бумаг и документов из одного помещения в другое, пили чай, болтали, обсуждали начальство, сплетничали о женщинах.

В туалете на четвёртом этаже и в холле актового зала перепродавали шмотки. Алик Мирзоянц был главным фарцовщиком института. Откуда у него появлялись такие шикарные вещи, никто не знал, но достать через него можно было практически всё, даже «родные» джинсы Левис Траузис.
В комитете комсомола делили направления на «учебу комсомольского актива».

В профкоме распределяли путёвки в подмосковные пансионаты и дома отдыха. На первом этаже около раздевалки колхозники по вторникам и четвергам продавали свежий творог, сметану и парное мясо. Колхоз «Смоленский», располагавшийсяся на двадцатом километре Ярославского шоссе считался подшефным их организации. Два раза они ездили туда на картошку. Перепились, помнится, в зюзю. И тогда же решили, что колхозниками никогда не станут.

За последние десять лет НИИ автоматизации три раза поменял директора и передал в ВАК восемь защищенных кандидатских диссертаций. Заместителем института по хозяйственной части работал дальний родственник одного из секретарей ЦК, поэтому в этой затхлой болотной жиже под названием научно-исследовательский институт никаких перемен в ближайшем будущем не предполагалось.

В какой-то снежный день перед очередным Новым годом «Страны, вернувшейся с войны», толкаясь в тесном троллейбусе по дороге к метро Щербаковская, проезжая мимо телецентра «Останкино», Антон решил, что когда-нибудь будет командовать и распоряжаться этим «стратегическим объектом» со всей его начинкой, со всем его скопищем надменных снобов-телевизионщиков и людей, их обслуживающих.

Удивившись пришедшей ниоткуда мысли, подумал, что не будет прогонять её прочь, и обдумает на досуге. В конце-концов так оно и вышло. Два ведущих канала стали его собственностью.
— Чтобы что-то получить, нужно очень захотеть это получить, и трижды подумать, нужно ли оно тебе? — Учил Антон потом своих друзей.
Он решил когда-то купить Останкино и купил. Только оно ему совсем не нужно было. Теперь срочно продавал.

Свою Надю он долго наблюдал в столовой. Она всегда сидела рядом со входом на самом сквозняке на краешке стула и меленькими неуверенными движениями отщипывала крошки от куска черного хлеба, глядя снизу вверх на входящих в зал.
Отхлёбывала с краежка алюминевой ложки гороховый суп, потом долго держалась за живот и только спустя несколько минут с опаской приступала к котлетам с гречневой кашей.
Её короткая юбочка жаловалась всем на свою судьбу, не обращая внимания на красивые ноги, прикрыть которые ей удавалось на одну треть. Юбка страдала.
Ей было безумно обидно, что в магазине её неудачливой и не в меру робкой хозяйке достался такой маленький кусочек ткани, которого и хватило что только на короткое и уродливое изделие. Была бы хозяйка порасторопнее, пробилась бы в магазин не перед закрытием, а хоть за полтора часа до. Тогда и оторвала бы кусок ткани поприличнее, получилась бы красивая юбка по косой. Это так модно, и материал виден во всей красе.

Все движения Надежды были неуверенными до предела. Свой первый доклад на комсомольскй конференции она читала таким тихим голосом, что если бы не микрофон, то её так никто бы и не услышал. Подбадривающие голоса из зала дали ей возможность без слёз закончить выступление. Казалось, что без поддержки она не слезет со сцены и не пройдёт от кафедры ни шага.

Антон женился на ней по странному внутреннему убеждению, что почему-то должен это сделать.
Много лет спустя один из бывших одногруппников при личной встрече за бутылкой их любимого Камю, обсасывая дольку необыкновенно красивого ярко-желтого лимона, рассказал, как все друзья и соратники по партии восприняли в своё время их такой казавшийся странным со стороны союз.

Чудно было, как Антон, такой красавец и удачливый во всех отношениях человек, достойный самых потрясающих девчонок, который «вполне мог жениться и на дочке секретаря ЦК», взял в жены Надю Полетаеву — воплощение убожества и женской несостоятельности.

Посовещавшись, женсовет за компанию с комсомольским вожаками мужского пола пришли к выводу. Вывод этот был основан на почти что трёхлетнем наблюдении за бурным карьерным ростом Антона Кривова и многочисленными бесплотными попытками выдающихся красавиц НИИ, а также их подруг, «окрутить» и заманить его в свои сети.
Решили, что Надежда Полетаева, невзрачная, ничем не примечательная девушка, сработала «бедной-несчастной» на Антоновой жалости к убогим и именно на этом построила своё счастье.

Во многом прозорливые дамы были правы, «свояк свояка видит издалека». Разобрались они в конце-концов, как действовала жалкая Полетаева. Обсудив всё досконально, решили, что тактика её по завоеванию этого мужчины была выбрана безошибочно. Ныла-ныла, прикидывалась бедной-несчастной по-всякому и добилась своего. Сыграли свадьбу.

Готово! Кадр спёкся, товар ушел. Кривова обженили.
Ближайшие пять лет ловить нечего.
Теперь нужно было себя успокоить после неравного боя с нераспознанным в самом начале битвы противником, который победил.

Ну да, прозевали. Ну и что же!
Нужно, между прочим, вообще женской гордости не иметь, чтобы вот так унижаться пусть даже и перед самым выдающимся, таким, как Кривов. Всё активное мужское население института быстро согласилось и поддержало эту точку зрения.
Дамы утверждали, что женская гордость — самое ценное. О ней ни при каких условиях нельзя забывать, даже, если очень хочешь выйти замуж за Антона Кривова. Это ведь само собой разумеющаяся вещь.
Всё обсудили, расставили все точки над и. И успокоились.
Напряжение в институте спало. Все стали заниматься привычными делами.

В том, что тактика поведения по отношению к Антону была правильно выбрана его будущей женой, прозорливые институтские дамы были правы.
Семья Кривовых славилась в округе своей отзывчивостью к чужой беде.
Дверь в их дом не закрывалась, и каждый в деревне знал, что здесь их выслушают, накормят, если надо, дадут правильный совет, чтобы поплакав и получив помощь от хороших людей, человек дальше не робел в этой жизни попусту, а шел сражаться за себя и своё благополучие.
Антон считал себя достойным сыном своих родителей. Он искренне с глубоким уважением и большой любовью относился к своей матери. В его глазах она была образцом и примером добросердечности и искреннего женского сочувствия к чужому горю, чужим проблемам и несчастьям.

Действительно, замечательные примеры поведения взрослых в семье являются вехами, надёжной опорой на пути познания жизни. Усвоившим правила поведения, жизнь кажется лёгкой, а все препятствия преодолимыми. Они обучены правилам игры.
Но в жизни всё гораздо сложнее. Она не подчиняется раз и навсегда чётко определённым правилам и понятиям.
В этом Антон смог убедиться, проживая свою собственную жизнь, один из этапов которой он сейчас обсуждал с Аликом Мирзоянцом.

Его женитьба как они выяснили на восьмой рюмке конъяка и есть его основная и по-видимому роковая ошибка жизни.
— Ты понимаешь, Алик, я ведь не смог разобраться в том, что сострадание, помощь ближнему и любовь к женщине — это абсолютно разные вещи. Это не одно и то же.
— Так кто бы в этом сомневался, Тоша?!
— Да, Алик, не понял я вовремя, что просто её жалею, а не люблю. Слушай, может я вообще всё это выдумываю. Может тогда всё было по-другому?
— Ну что ты, со стороны было видно, как она при тебе притворяется. Надежда грамотно, как по нотам, сыграла на твоём сочувствии к слабой и нерешительной девушке.
— Это она-то слабая и нерешительная. Что-то я стал в этом сомневаться.
— Раз ты в чем-то стал сомневаться, это значит, что Камю подействовал. — Было видно, что Алик испытывает страшное удовольствие от всей обстановки и от того, что обсуждает с Кривовым такие важные для молодого олигарха вопросы.
— Да нет, Алик, я тебе точно говорю. Ты прав. Прикидываться бедной-несчастной — это её правило по жизни. И то упорство, с которым она постоянно на себя эту маску цепляет, доказывает, что у неё сильный характер, которому каждый из нас мог бы позавидовать.
— Послушай, а может мы все, и девчонки тогда напрасно её упрекаем. Может она просто такая, какая есть?
— Алик, да всё может быть. Теперь я очень хорошо понимаю, что она использовала в своих интересах и моё чувство превосходства над другими. Чего греха таить? Все мы о себе с большой буквы думали. Ты чего не согласен?
— Да согласен я. Думали бы по-другому, ничего бы не вышло. А так худо-бедно на черный день имеем.
— Ты знаешь, у меня теперь все дни черные.
— Перестань. Ты поправишься. Всё будет хорошо. Может, тогда и Надю будешь воспринимать по-другому? Слушай, а чего ты вообще на ней зациклился, а? Ну живи своей жизнью, и всё тут.
— Ты знаешь, я не могу. Её присутствие в моей жизни сковывает.
— Так разведись тогда.
— Я что, по-твоему, совсем дурак? Я что с ней всё делить должен? Она же просрёт всё до копейки.
— Чего-то я тебя не пойму. Зачем делить? Живите отдельно. Выдавай ей на хозяйство, и всё. Ну, на детей там что-то.
— Алик? Ты не поверишь. У меня такое к ней отвращение, я тебе просто передать не могу. Любая мысль, или действие, с ней связанное, у меня вызывает тошноту.
— Ну что ты, друг, возьми себя в руки, нельзя же чтобы слабая женщина тебя согнула в бараний рог.
— Она Алик уже согнула своим присутствием в моей жизни. Ты знаешь, я вспоминаю, она не жила, она всё время играла что-то. Использовала меня в хвост и по модулю. Превратила все мои достоинства в недостатки.
— Что ты имеешь в виду?
— Да то и имею. Уметь надо так подкручивать мужика, унижая всех вокруг и выпячивая его несуществующие таланты вперёд. Ни разу она не помогла мне нужным советом в отношениях со знакомыми, друзьями. Я только и слышал, какой я умный и гениальный, больше ничего.
— Послушай, она боялась. Как тебя критиковать-то можно было, сам подумай.
— Алик не уговаривай меня. Твоя Сара вон ходила целый день в халате за три тысячи долларов, терпела всех твоих девок, и всё время тебе советы ценные давала.
— Послушай, что ты сравниваешь. Моя жена была готова к тому, что у меня будут связи на стороне, возможно и вторая семья. Она воспитана по-другому, чем твоя Надежда. С самого начала наших отношений она знала, что всё это ей придётся терпеть. Но при всём при этом она остаётся моей женой, и должна делать то, что должна.
— Да, ты провёл серьёзную подготовку своей будущей жены перед свадьбой. У нас в деревнях всё по-другому. Жена — командир. Если не дался — враги на всю жизнь.


3.
Спустя долгие годы после начала их семейной жизни, Антон каждый раз удивлялся, как можно проехав все столицы мира, побывав во всех шикарных магазинах планеты, так занудно, как его Надежда, так противно и безвкусно одеваться.
Она по-прежнему, как двадцать лет назад, блеяла около прилавков, выбирая товар, ковыряясь, разглядывая фирменную тесёмочку, которой рослая афро-американка перевязывала покупки в шикарном Парижском магазине Эрмес.
Предполагалось, что если ты вообще туда зашел, то не имеешь право из-за своего богатства тратить силы на ерунду — разглядывать, чем тебе упаковывают товар.
Ты имеешь возможность зайти в Парижский Эрмес? Всё!
Больше в этом магазине тебя не должно волновать ничего, кроме того, чтобы выбрать что-то подходящее.
Не хочешь выбирать, за тебя это сделают и монограмму в золоте на жопу прилепят.
Что-то не понравилось, можешь фыркнуть или начать повышать голос.

Но озабоченно разглядывать фирменную завязочку на упаковочном столе и узелки, которые делают с её помощью — это непереносимый стресс для работников магазина, в котором органайзер из страусиной кожи стоит бешеное количество евро.

Особые мучения Антон, любивший вкусно поесть, испытывал рядом с женой в ресторанах. Скукожившись, как в институтской столовой, госпожа Кривова рассматривала меню в Мюнхенском «Тантрисе».
Каждое блюдо в этом умопомрачительном ресторане с уникальнейшей картой вин было произведением искусства.
Ошибиться в выборе было невозможно. А она мямлила, копалась и по-прежнему снизу вверх заглядывала официанту под руку.
К концу вечера вся обслуга понимала, что дама несостоятельна, с ней можно не церемониться и самым пренебрежительным образом реагировала на её робкие просьбы.
Раньше Антон начинал строить прислугу и официантов, если видел неуважительное отношение к своей жене, а потом перестал, надоело.

Последнее время он всегда с тайной завистью смотрел на мужчин, которых сопровождали шикарные по его мнению женщины.
Благо было на кого подивиться.
Дамы гордо несли себя и в будничной жизни, и в модных ресторанах, и в магазинах, и просто на улице.
Проживая в очередной раз неудовлетворённость от своей второй половины, Антон думал, что не может себя ни в чем упрекнуть.
Он сделал всё, чтобы помочь своей жене подняться от природного невежества и забитости, соответствовать роли спутницы богатого человека, сделавшего свою жизнь своими собственными руками.
Ему очень хотелось, чтобы она осознала пройденный ими сложный путь и сегодня помогала ему радоваться их общим, как он считал заслугам.

В её распоряжении были лучшие портные Парижа и Нью-Йорка, ей шла и она носила только обувь Маноло Бланик, её косметичка и документы покоились в лучших сумках Эрмес.
Но все эти достижения мировой империи моды, созданные для разорения мужчин и для стабильного улучшения настроения женщин, выглядели на ней так жалко и ничтожно, что было обидно до слёз.
Она понижала собой ценность любого произведения искусства Высокой моды и низводила его до уровня поддельных сумок Луи Виттон на парижских улицах, разложенных на машинах чернокожих продавцов.

Антон смирился и привык к тому, что, несмотря на неплохую фигуру, она выглядит всегда неуклюже и неуместно, не умеет красиво есть, всё время хлюпает носом и чешет при всех свои руки с короткими пальцами.
Её круглое маломимичное лицо начинало блестеть через три секунды после использования матирующей пудры.
Советов косметологов она не слушала, саркастичный взгляд из-подлобья отталкивал любой дельный совет для её же пользы.

Ему казалось, что он ко всему привык.
Двое таких же противных как мама детей, в которых не было ничего от него.
Корявый мальчик и жилистая противная, очень тупая девочка.
Ничего не помогало. Они учились с разницей в три года в безумно дорогой частной школе. В каждом классе было по три человека. Можно сказать, что с каждым учеником занимались индивидуально.
Как у этих учителей хватало сил просвещать и воспитывать его «дебилов», Антон не понимал. Его сердце горько и беспрестанно ныло и в какой-то момент не выдержало.

Русские врачи вынесли свой вердикт.
Антон всегда считал, что российские доктора достойны лучшего. «Киркой и лопатой» они лечили и спасали своих пациентов.
Он всегда думал, что если бы им дали, чем работать, снабдили приборами, современными лабораториями и достойной зарплатой, то ещё больше жизней простых людей удалось бы спасти.

Ведь кроме всего так нужного подручного материала у российских докторов были золотые руки и сострадательные трепетные сердца, наполненные силой понятного ему глубокого сострадания к страждущим и любовью к ближнему.
Большой консилиум российских кардиологов признал у него редчайшее аутоиммунное заболевание сердца.
Ему объяснили, что после того, как он съел в Танзании какого-то червяка, приготовленного местным шаманом на костре для «увеличения его, Антонова могущества», в организме поселилась инфекция, разрушавшая его сердце а заодно и сосуды.
Инфекцию вылечили, он прошел в своё время три курса мощных антибиотиков и противопаразитарных средств.
Но запущенный в организме процесс болезненный процесс разрушения было не остановить. Каждый день его сердце получало мощные удары в виде огромного количества антител, созданных его же собственной иммунной системой для уничтожения самого умного нежного и трепетного органа в теле.
Болезнь было не остановить. Конец был неотвратимым.
Консультация большого доброго Шумакова внесла окончательную ясность — пересадка сердца только ускорит процесс.
И дело было только во времени.

Антон умирал в своей постели в частной клинике и не хотел никого видеть.
Его адвокат просился уже второй день на приём. Но честная сиделка Люся никого не пускала. В конце-концов Герман Сидорович Шехтман получил приглашение приехать к больному и с тревогой завел разговор о наследстве. Голос Антон был слабым, но твёрдым.
— Герман, послушай. Я хочу завещать всё своё имущество моей матери. Она правильно распорядятся.
— Антон Григорьевич, ваши родители — пожилые люди. Не нужно их обременять заботой о больших деньгах. У вас жена. Вы прожили вместе долго. Не оставляйте её ни с чем. У вас дети.
— Я вам всё сказал. Люся, проводите господина Шехтмана.
— Антон Григорьевич, к вам приехала жена с детьми.
— Я устал. Никого не пускать.

За дверью шикарной палаты послушался тихий говор и шепот, кто-то вслипнул. Потом всё стихло.

Антон продолжал смотреть «Кремлёвские зори». Ему безумно нравились волыньщики.
Разодетые в разноклетчатые юбки, украшенные разными позументыми и штучками, они, важно раздувая щеки, маршировали по Красной площади.
Антон подумал, что в следующей жизни — хрен с ними с деньгами — он будет волыньщиком, будет играть на волынке и радоваться жизни.
Он наблюдал за игрой сборного оркестра и почему-то вспомнил интервью Галины Вишневской, которая продавала после смерти своего мужа Растроповича их общую дорогущую коллекцию фарфора и каких-то там картин.
Каких он не запомнил, ему было очень плохо. Он лежал с закрытыми глазами, слушал её пресс конференцию и думал, что проступила-таки цыганьщина в этой могучей и шикарной женщине, всемирно известной певице, прожившей много лет на Западе, выступавшей на всех известных оперных площадках мира.
Вишневская и Растропович были высланы из страны за то, что приютили у себя Солженицина. Им было очень трудно на Западе, но они выстояли, вырастили дочерей, разбогатели.
Раньше он и представить себе не мог, что когда-нибудь великая Вишневская будет на весь мир рассказывать, что главным источником дохода в их семье был великий Растропович.
Но он умер, поэтому сейчас нет возможности заботиться об их коллекции.
Антон думал, что в их почтенном возрасте и при том, что они уже давно были по-настоящему богатыми людьми, а уж он-то знал, что это такое, можно было бы не нагружаться так, как это делал до последнего дня великий маэстро.
Ведь его концерты в восемьдесят с лишним лет были расписаны на три года вперёд.
Антон думал, что ему сорок, а он устал, да ещё и болен впридачу. А что уже говорить про восьмидесятилетнего музыканта.

Вишневская со своим обычным надрывом и пафосом, сверху вниз поглядывая в зал, говорила, что она уже не может правильно ухаживать за своей коллекцией фарфора и мыть его самостоятельно. Потому что это тяжело в её возрасте.
Но самое главное то, что к процессу мытья нужно очень серьёзно готовиться, надевая одежду без рукавов, чтобы не смахнуть неловким движением и широким рукавом тонкие изделия с полок и стола.
Антон поймал себя на мысли, что остатками своего больного сердца страшно переживает, что великая певица, вдова известнейшего музыканта рассказывает в эфире о таких банальностях, как нехватка денег и возраст, который не позволяет делать то и это.
Ему так не хотелось ещё раз расстраиваться, но мысли не отпускали.
Он думал, что к восьмидесяти годам, если уж Господь был так милостлив к тебе и ты до них дожил, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не должен публично признаваться в безденежье и слабости.
Должен, обязан нести марку, «держать фасон», должен быть верен достигнутому в жизни величию до конца.
— Нельзя так разочаровывать публику. — Выдохнуло его больное сердце.
Волыньщики закончили своё выступление. Через час Шехтман принёс окончательный текст завещания на подпись.
Антон всё тщательно прочитал, подписал и умер.

Прочитанное через неделю прилюдно завещание произвело эффект разорвавшейся бомбы.
Стало ясно, что всё своё имущество, огромное состояние, заключавшее в себе, в том числе и недвижимость в стране и за рубежом, активы, спрятанные в разных банках по всему миру, коллекцию уникальных часов и драгоценностей, он завещал своей маме, всё только ей одной. Знакомые недоумевали, как она сможет всем этим распорядиться.
Нашлась одна умная — жена двоюродного брата, которая сказала:
— Если она родила и воспитала такого сына, то поверьте, справиться.

А ещё через неделю вдова Антона Кривова повесилась на воротах деревенского дома его родителей в одной из деревнь Тульской губернии.
Никто не знал, что она была родом из Мордовии. А самой страшной местью в тех краях считается, — повеситься на воротах обидчика.
Бывшая жена повесилась на воротах дома свекрови, и это было самой страшной местью ему, безумно любившему свою мать.