Писатель

Елена Пыльцова

Персональный сайт

Зарегистрироваться Cменить вид сайта Другая палитра
231

Гренадёры




Григорий Петрович Полищук уже десять лет работал в нашем великом ЦК КПСС. В расшифровке — центральный комитет коммунистической партии Советского Союза. Партийное начальство по названию, он по сути являлся главным руководящим органом государства, в руках которого была сосредоточена вся практическая власть. Так называемые Cоветы депутатов трудящихся были номинальным представительством народа во власти. Их указания и распоряжения в любом случае требовали одобрения ЦК КПСС.

Штаб-квартирой ЦК было массивное здание на Старой площади.

По соседству на площади Ногина располагался Центральный комитет всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи.



Многие, подтвердившие свою глубокую преданность делу Ленина сотрудники ЦК ВЛКСМ, автоматически переходили на службу в ЦК КПСС. Оба ЦК имели большие управления делами, которые занимались строительством и распределением квартир в лучших районах Москвы в тихих заповедных переулках. Кроме строительства квартир они занимались возведением домов отдыха, санаториев, возникавших как по мовению волшебной палочки в живописнейших местах Подмосковья, в Крыму, Сочи и т.д., там, где понравилось руководству, или где приглянулось очередному секретарю ЦК КПСС.
Так вот, Григорий Петрович уже десять лет возглавлял такой отдел в аппарате центрального комитета партии. Должность занимал почетнейшую. Имел в своём ведении аппарат из тридцати сотрудников, а также полную власть над отдыхом руководителей страны. Ответственность у него была огромная, но ему не привыкать, справлялся. Глотка у него была луженая, внешность — казацкая, мужская, привлекательная, амбиции и тщеславная составляющая характера — на высоте. Вообщем, всё, как говорится, одно к одному.
— Если что-то из этих качеств отсутствует, не видать тебе, казак, успеха. — Думал сам про себя Полищук, оценивая возможности своих потенциальных соперников.
— Как же я ловко этих надутых толстозадых павлинов охмурил,- хвалил себя Григорий Петрович, восстанавливая потраченные силы после проверки его деятельности Комиссией Народного Контроля. Нарушений обнаружено не было, но нервы, как водится потрепали. Теперь дело было за достойным ответом со стороны Григория Петровича.
— Поигрались педерасы поганые. Теперь ко мне долго не сунуться. Ишь, попытались тут мне командовать. Не выйдет! Все они у меня тут, — говорил он, плотно сжимая кулаки. Все от меня зависят. — И в очередной раз Григорий Петрович был прав. Могли его критиковать, наезжать помаленьку. Но всё равно, обращались за хорошим отдыхом к нему и только к нему. Земля-то круглая, и других адресов не было.
Жена его, Мария Тихоновна, счастлива была безмерно. Их семья занимала большую четырёхкомнатную квартиру в центре Москвы на Малой Бронной улице в доме ЦК КПСС. Дети Танечка и Валерик уже закончили школу и учились в институтах. Танечка — в Медицинском, Валерик — как положено мужчине из семьи сотрудника ЦК КПСС — в МГИМО. Мария Тихоновна занималась хозяйством и ухаживала за мужем. Теперь это были необременительные и приятные хлопоты.
Молодость их пришлась на голодные послевоенные годы. Они встретились в Москве на съезде ЦК ВЛКСМ. Она была родом из Тулы, он — из Ростовской области. Поженились. Муж переехал к жене. Сначала жили в тесном бараке в Туле, много работали, рожали детей. Дети часто простужались и болели. Приходилось крутиться, будь здоров. И в какой-то момент Григорий Петрович отчетливо осознал, что придётся ему до лучших времён забыть о жизненном порядке, чести, достоинстве, всех тех науках, которым когда-то учил его дед, отчаянный казак Григорий Матвеевич Полищук. Отец — Пётр Григорьевич погиб на фронте. Деду Полищуку после нехорошего падения с лошади в 1937 году ампутировали ногу, потому на фронт и не взяли. Он очень тяжело переживал своё увечье, пытался писарем уйти на фронт. Не вышло, не взяли. Горько плакал, переживая смерть сына, тяжело хоронить своих детей. И уж насколько казаки привычные к смерти, но Григорий Матвеевич долго не мог смириться с такой несправедливостью, и все свои немалые силы положил на воспитание внука.
Гришка рос настоящим казаком. Красивый, смелый, бесстрашный, умный и хитрый одновременно. Эхе-хе! Вот отец-то гордился бы! Гришина жена Маша ему не нравилась, какая-то неказистая она была. Стати нет, спина кривая, прячет маленькую грудь в складках крепдешинового платья. Какая-то слишком мясистая, хоть и молодая, думал дед, как бы невзначай разглядывая невестку. Густые брови и дым от трубки, которую никогда не выпускал изо рта, путали окружающих, не давали возможности понять, куда он смотрит и кого рассматривает особо пристально. Он это знал и распрекрасно этим пользовался. Так вот, разглядывая Машу, пытался отыскать в ней хоть что-то симпатичное для себя. Понимал — внешне она ему не нравится. Но отдавал себе отчет старый казак в том, что внук его Гришка был в неё влюблён, почитал и уважал как-то по-своему. Молодые строили планы, обсуждали жизнь по-новому, оба были страстными комсомольцами, и оба — на руководящих постах. Куда деваться? Дед внутренне смирился, подразумевая однако, что Гришка-то конечно когда-нибудь поймёт, что такое настоящие красавицы, рядом с которыми Дух от сердца отделяется и отправляется сам не знает куда. В подавляющем большинстве казачки и были такими умопомрачительными красавицами, хоть и каждая на своё лицо. Статные, сильные, смелые, ничем их было не испугать. Кормили вкусно и любили страстно, до самого конца, до самой последней капли, очаровывая и околдовывая каждый раз своего любимого.
Жена Григория Матвеевича была настоящей казачкой, истинная красавица с длинной темной косой, большими зелёными глазами и потрясающе статной, не смотря на возраст фигурой, взгляд на которую заставлял его трепетать от неимоверной гордости. Эта удивительная женщина, родившая ему пятерых детей, была его женой и принадлежала ему одному. Она всё делала очень легко, как будто радовалась каждую минуту всему миру, своей жизни, и вот сейчас уговаривала деда Григория, что Маша — хорошая пара любимому внуку.
— Трепетная она, заботливая, в рот Гришке смотрит — чего тебе ещё надо, Гриша?
— Ничего мне от неё не надо. Не нравится она мне, вот и всё.
— Ну, Гриша, тебе не нравится, и помалкивай, не тебе с ней жить, а Гришке. Тьфу ты, боже мой, сплошные Гришки!
— Да уж это верно. Гришке и жить. А уж я с тобой, моя донюшка, прожил. И ещё проживу, коли воля Господа на то будет.
— А как же, Гришенька, конечно будет, — говорила Наталья, усаживаясь рядом с мужем, прижимая его голову к своей груди, поглаживая крупный завиток его непокорных кудрей. — А чегой-то, Гриша у тебя борода не кудрявится, — спрашивала она кокетливо, заглядывая ему в глаза. — А то вот у Емельяна Трифоновича борода кудрявится. Я к нему уйду.
— Та, не ходи, Наточка. У него борода кудрявится, а в штанах-то пусто. — Хохотал сквозь густые усы Григорий Матвеевич.
— А что мне в штанах, мне главное — борода.
— А, ну коли борода тебе главнее, то давай, иди. А я себе Лидку-колхозницу заберу.
— А чем же тебе Лидка-то приглянулась, а?
— Да моложе она тебя на двадцать лет. Пусть за мной ходит.
Как правило на этом взаимные пугания заканчивались, потому что на самом деле никто не хотел уходить к Емельяну с кудрявой бородой и к Лидке-колхознице, у которой попа, несмотря на относительно молодой возраст, была в два раза больше Натальиной, и ленива она была до умопомрачения, с одним дитём еле-еле справлялась.
Наверное, невестка Маша чувствовала недоброе со стороны деда, и старалась не часто бывать в гостях у родственников мужа.

Тульская жизнь протекало тяжело, но как-то равномерно. Маша по-прежнему работала в горкоме комсомола, а Гришу забрали в горком Партии. Он старался изо всех сил, понимая, что как-то и чем-то нужно выделиться. А, съездив в очередной раз в командировку в Москву, понял:
— Всё! Баста! Карьера в Туле его не устраивает. Нет у него желания всю жизнь с провинции прозябать. Хоть и рядом с Москвой Тула была, но непокорный казацкий Дух сделал своё дело. Казаки ведь все были в прошлом были из людей лихих, расселившихся по окраинам России. За свою вольную жизнь они платили тем, что защищали рубежи Российской империи от набегов внешних врагов. Характеры имели твёрдые, добивались всего, к чему стремились. Поэтому захотел жить в Москве — борись, добивайся, стремись.
Стал Григорий Петрович думать, как быть дальше и как же ему с семьёй пролезть на житьё в Москву. Огни большого города манили так, что мочи больше не было. Тульские улицы вызывали тошноту. Он использовал все свои возможности, и через несколько лет его семья переехала вслед за первым секретарём тульского обкома партии в Москву. У жены высокого начальника вошли в привычку регулярные встречи по четвергам на партийной даче с бывшим вторым секретарём тульского горкома Полищуком Григорием Петровичем. Без его мягкого массажа и нежных прикосновений больших сильных рук она теперь никак не могла обойтись. Впрочем, в Москве через некоторое время она нашла ему замену, но на том этапе дело было сделано, и машина завертелась.
Московская жизнь захватила Машу и Григория, завертела огнями, модными магазинами, вкусной едой и странным чувством превосходства над всей бескрайней и нищей Россией. Окраины великого Союза, состоявшие из республик, некоторые из которых были в своё время суверенными государствами, выживали сами по себе и, поднывая, с протянутой рукой, клянчили у центра, чего не жалко. А огромная нищая и голодная Россия, чудным образом сохраняя репутацию мощной державы, билась об лёд застоя своей широкой грудью, плакала по ночам горючими слезами от беспомощной беспросветной тоски и, умываясь пьяной кровью сломанных в давке за водкой носов, подсчитывала килограммы покалеченных судеб.
Григорий Петрович, в противу многим, не засиживался в кабинете, часто ездил по стране. Видел своими глазами, где, что и как происходит, испытывая одновременно боль за своё Отечество и затаённую радость, что он сам смог выбраться из глубокого дерьма, живёт в великолепных условиях в центре Москвы, не испытывая нужды ни в чем. Каждое утро «Волга» со спецномерами у подъезда. Спецпайки, спецателье, спецмагазины, спецотдых на лучших курортах и так далее, и так далее, и так далее. Родственников они привечать перестали, ссылаясь на постоянную занятость главы семьи. Избавились от привычного ярма. Зажили на славу. В какой-то момент их благополучие достигло такого уровня, что Григорий Петрович смог позволить своей жене не работать. Теперь Мария Тихоновна, с трудом осозновая своё счастие, просыпалась в 10 утра. После утреннего чая, кофе она пить так и не научилась, горький он какой-то, не спеша и с удовольствием, занималась домашним хозяйством и уже выросшими детьми.
Полищуки регулярно посещали все новые выставки и театральные премьеры. Платить за билеты не надо было, в очереди, как в студенческие годы стоять тоже не нужно. Григорию Петровичу всё приносили в кабинет, а он всё привозил домой. Им исполнилось по пятьдесят. Трудный возраст, хотите сказать? Да, Вы абсолютно правы. Это тяжелый период в жизни семей одногодок, проживших большую часть жизни вместе.

Как-то за завтраком в выходной день, уже начиналась весна, в солнечной кухне Григорий Петрович вдруг увидел на свету маленькие черненькие усики на верхней губе Марии Тихоновны. Он знал наверняка, что есть косметические салоны, где их выдирают. Его близкий друг Тарико Чхория рассказывал ему шепотом на заседании ответственной Комиссии по отдыху членов ЦК, что его новая молодая любовница страшно волосатая.
— Не, знаю, Гриша, дорогой, может эта повышенная волосатость меня в ней привлекает? Его Жизель регулярно ездила удалять избыточный волосяной покров в салон красоты на Арбате. Это занимало целый день, и принять Тарико она бывала в состоянии только через сутки после этой страшной экзекуции. Григорий Петрович удивлялся, как можно выдирать волосы на своём теле, но, когда вдруг увидел на свету усики у Марии Тихоновны, решил, что лучше бы их удалить. На внешность своих любовниц он мало обращал внимание, его больше интересовал процесс, для которого годилась любая женщина. Ну а сердце? Сердце его всегда принадлежало только Маше. Просто после той жены первого секретаря обкома, которая поспособствовала его переезду в Москву и быстрому продвижению по карьерной лестнице кое-какие моменты вошли в привычку. Грех было отказываться. Его чувства к Марии Тихоновне были неизменны.
— Но любовь-любовью, а усы-то Маше нужно удалить, — подумал Григорий Петрович, и ласково обратился к жене.
— Машенька, — начал он аккуратно, — а ты что, в салон красоты только за прической ходишь? Мне Чхория рассказывал, что там и волосики лишние удаляют. И маски делают, и брови красят. Ты же себе это всё можешь позволить. Не жалей на себя денег, пусть за тобой там ухаживают, всё лишнее удалят, а красоту подчеркнут? Правильно ведь я думаю? А дети уже взрослые, плохого примера чрезмерным вниманием к своей внешности ты им не подашь, они даже рады будут, если за собой поухаживаешь поподробнее? Что ты об этом думаешь? Не обиделась на меня? — спросил он, искусственно-озабоченно заглядывая ей в лицо.
Мария Тихоновна была женщиной умной. Он сразу поняла, что что-то недосмотрела в своей внешности, и, прекрасно владея отточенными приёмами жены сотрудника аппарата ЦК КПСС, ласково защебетала:
— Да, Гришенька, спасибо, что подсказал и разрешил мне поподробнее собой заняться. Сегодня же запишусь в «Волшебницу», это близко. У меня все дела сделаны. Займусь собой.
— Да, Машенька, займись собой. Ты же знаешь, как я люблю, когда ты хорошо выглядишь. Да и Михаил Сергеевич мне сказал на днях, какая ты у меня красавица.
Шел 1990 год. Слава Горбачева была в зените, он был щедрым на комплименты своим подчинённым. Его жена Раиса Максимовна блистала изяществом форм и содержания. Теперь все хотели иметь рядом собой умную, стройную, изящную, хорошо одетую жену. Те, кому не удалось перекроить свою прежнюю половину, спровацировав её на героическую работу по медицинской усушке и утруске содержимого тела, меняли прежних жен на новых, молодых, жадных и донельзя невоспитанных. Очень часто времени не тратили, далеко не ходили, переженивались на секретаршах, которые всю жизнь так секретаршами и оставались, никакого величия и солидности в них не было. А ведь жена номенклатурного работника должна нести свой крест с достоинством, тихо и спокойно, не высовываясь и «сиськи вперёд не выставляя», как говорил Григорий Петрович, «даже если они есть, потому как кому надо — тот увидит».
Поддерживая друзей, сам могущественный Полищук даже представить себе не мог, что он может Машу заменить какой-то другой женщиной, но, как известно, «никогда не говори никогда».
Мария Тихоновна ударно отработала в салонах красоты. Заметно помолодела и похорошела. Кому когда вредил правильный уход за лицом и телом? Все были довольны. Убила двух зайцев. В порядок себя привела, и к отдыху подготовилась. К началу июня в их большой и дружной семье было проведено подробное обсуждение и подготовлен план отдыха. Танечка уже год, как была замужем и ждала ребёнка. Её семья жила в отдельной квартире в том же, что и родители доме. Валерик закончил институт, женился и отъезжал с женой в длительную командировку во Францию, там для него уже два года держали место начальника экономического отдела в Посольстве. Сомневались, конечно, как справится, но были уверены, что старшие товарищи, которые давно работали в стране и которым априори не светило место начальника — родители рангом не вышли, будут стараться, и поддержат на первых порах новоиспеченного шефа. Попробовали бы они не поддержать, у них другого выхода не было. Так что перед отъездом Валерика с семьёй на чужбину собирались все вместе пожить в большом пансионате с саноторным отделением в Рузе. Потом, отправив сына на работу в Париж и устроив дочь с мужем на подмосковной даче с персоналом, собирались поехать на Кипр. Там Полищуки год назад прикупили в свете новых партийных веяний за какие-то гонорары Григория Петровича, так он объяснял своей жене, шикарную виллу с бассейном. Нужно было освоиться и понять, как жить теперь с такой роскошью в чужой и незнакомой стране, как там питаться, с персоналом местным договариваться. Вообщем забот было полно, и проблем, хоть и приятных, но всё же проблем, тоже полно.
Обсуждая все эти организационные моменты, Григорий Петрович сообщил, что до отъезда в Рузу, ему нужно провести короткую инспекцию на Урал. Его отдел расширял свои возможности. Нужно было искать новые курортные зоны в поддержку уже освоенным. Почему-то особый интерес вызывал у Полищука Южный Урал. Такие там были красивые не тронутые леса. Потрясающие виды открывались с горных плато, куда можно было попасть только на вертолёте. Удивительные по форме скалы в виде человеческих губ и причудливо изогнутой параболы. Думали, может быть удастся построить базу отдыха в заповедных местах. Уж больно надоел привычный отдых в освоенных давным-давно местах с зажравшимся персоналом.
Старожилы рассказывали об удивительных зимах в тех краях, когда обледеневшие и застывшие на морозе ветки создавали удивительный по красоте сказочный пейзаж. Дух захватывало от их нежного звона. А воздух казался нежным удивительно ароматным, надышавшись которым можно было тянуть дальше нелёгкую лямку слуги народа. Народ-то нужно было держать в узде, думать и следить, как это половчее сделать да и себя не дать себя нагреть и околпачить. Разговоры о коммунистических идеалах уже никого не увлекали. Для одурманивания народа нужны были новые формы и новое содержание.
Уральский визит подходил к концу. Все встречи прошли удачно. Местные товарищи нашли для высокого начальства хорошее место в экологически чистом районе большой области. Там можно было построить базу отдыха с туристическим отделом для более молодых сотрудников аппарата и руководителей из регионов. А рядом — большой санаторий для работников постарше. Решили предусмотреть два бассейна крытый и уличный. Нашлось место и для теннисных кортов, и даже для велотрека. Зачем велотрек, он, правда, не понимал, но решил не спорить, согласиться. Потом-то всё равно всё будет по его, нужно было только спокойно разобраться с вопросом поподробнее.
Персонал предполагалось набрать из близлежащих посёлков городского типа. Уж в чем в чем, а в людях у нас дефицита никогда не было.
Накануне отъезда в Москву Григорий Петрович попросил покатать его по городу. Был тёплый июньский день. Его машина с экскортом, но без мигалок, проехала в одну сторону по вытянувшемуся вдоль всего города Проспекту Ленина, потом повернули и назад и поехали к зданию горкома. И вдруг какое-то видение заставило Полищука попросить остановить машину. Его приказание было выполнено.
Что такое? Что случилось? Григорий Петрович не сводил взгляда с тонкой и одновременно крепкой фигуры идущей по тротуару девушки. Его машина остановилась чуть впереди, он наблюдал в зеркало заднего вида, как она приближалась. Сарафан в мелкий цветочек, стройное сильное тело, высокая, мгновенно взволновавшая его воображение грудь, светлые вьющиеся волосы, завязанные в высокий конский хвост, стройные красивые ноги, упругая походка, улыбка на тёплых пухлых, почти детских губах, голубые лучистые глаза. Как он сумел всё так быстро и подробно разглядеть?
Через два часа они сидели в уютной и светлой гостиной отдела приёмов горкома партии. Им подавали обед. Чудную девушку звали Анжелика. Она почему-то очень стеснялась своего имени и поспешила объяснить его происхождение. Родители Анжелики жили в небольшом южно-уральском рабочем посёлке. Её маме очень нравился французский художественный фильм «Анжелика и король», просмотр которого был одной из немногих радостей в том далёком межозёрном поселении. Когда родилась дочка, вопросов по поводу будущего имени малышки никто не задавал. Все знали. Что её назовут так же как и героиню французской исторической мелодрамы.
Девочка с детства стеснялась своего помпезного имени и всюду просила, чтобы её называли Ликой. Ей было очень приятно, что высокий гость из Москвы заинтересовался её скромной персоной. Она работала на большом заводе и училась в институте.
— Расскажите мне, Лика, откуда вы родом, где учились, есть ли у вас родные.
— Родом я из Верхнеуральска. Там наша семья жила до тех пор, пока папа не умер. А когда мне было девять лет мама, оставшись одна, переехала к родственникам в Межозёрный и работала там на военном предприятии. Ну а я потом приехала в Челябинск поступать в институт. Вот учусь и работаю.
— Вы, наверное, по Верхнеуральску скучаете?
— Очень скучала и скучаю. Город ведь очень красивый. Южный Урал вообще потрясающий, природа удивительная. — Лика робела, и точно не знала, как себя вести в такой странной компании. Она во-первых стеснялась, а во-вторых не привыкла так много и вкусно есть. После тарелки супа с пирогами она вообще больше не могла в себя впихнуть ничего, кроме полстакана компота. Григорий Петрович же тем временем приступил ко второму блюду, зразы с гречкой он очень любил.
Странная ситуация. Два часа тому назад увидел девушку на центральном проспекте города, а сейчас они сидят вместе, обедают, и всё это не вызывает у него дискомфорта. Разговор с Ликой был ему очень интересен, но и есть хотелось страшно. Он так переволновался, когда его помощник по его же просьбе вышел из машины, остановил Лику, познакомился с ней и предложил проехать в горком партии, чтобы побеседовать с сотрудником аппарата ЦК о местных достопримечательностях. Поколебавшись, Лика согласилась, и вот теперь они беседовали за столом, полным всякой еды, выставленной в сверкающей чистотой сервировочной посуде на белых скатертях.
Лика наелась, но видела, что со стола не убирают, и успокоилась. Она поняла, что если через некоторое время в её желудке освободиться место, она вполне сможет съесть ещё немного вкусненького. Григорий Петрович ей очень понравился. Такой большой красивый, солидный и очень вежливый мужчина. Сразу видно, что занимает высокий пост. Все его слушают и быстро исполняют приказы. Ему достаточно даже взгляда, чтобы дело было сделано.
Лика совсем не помнила своего отца. После его смерти мама замуж больше не выходила, в их доме не образовалось нового защитника, а он был так нужен. Без мужчины было трудно. Лика в глубине души всегда мечтала, чтобы мама вышла замуж. В сегодняшней своей компании Лика чувствовала себя очень комфортно и защищено. Она с упоением рассказывала Григорию Петровичу о своём любимом Верхнеуральске. А он любовался её открытым нежным лицом, большими голубыми глазами, густыми белокурыми волосами, завязанными тугой лентой в «конский хвост», нежными умелыми руками с удивительной красоты формой пальцев и ногтей. Тонкая талия, высокая грудь, стройные красивой формы ноги с узкими щиколотками. В представлении изумлённого Григория Петровича Лика была воплощением совершенной красоты, силы и нежности одновременно. Её приятный мелодичный голос каким-то мистическим образом волновал его сердце, его Душу, а всё остальное очень сильно волновало другие места.
— Верхнеуральск был построен на месте Старинной Верхнеяицкой крепости, — рассказывала Лика. — Река Урал ведь раньше Яиком называлась, вот и крепость была Верхнеяицкая.
— Подождите, Лика, но ведь где-то здесь, в этих местах проходит граница между Европой и Азией. Я это помню ещё из школьной программы.
— Да, да, Григорий Петрович, вы, наверное, отличником были, если так хорошо помните школьную программу. Река Урал, которая раньше Яиком называлась, и есть географическая граница между Европой и Азией. А город Верхнеуральск стал в своё время одним из центров Оренбургского казачьего войска. Здесь образовалось много казацких поселений.
— Господи! Ну конечно, теперь я понял, — закричал вдруг Полищук. Он выскочил из-за стола, сдёрнул с шеи салфетку, схватил Лику на руки и закружил её в вольном вальсе.
Она звонко смеялась, чуть приобняла его за шею, и, откинув голову назад, закрыв глаза, отдалась на волю сильных и очень надёжных рук этого, почти что ей незнакомого большого начальника из Москвы.
— Я понял, понял, — кричал Григорий Петрович, кружа Лику на руках вокруг большого обеденного стола.
— Что вы поняли, Григорий Петрович? — Лика открыла глаза, улыбаясь самой своей счастливой улыбкой, так ей было тепло, надёжно и спокойно.
— Да понял я, откуда красота такая тут живёт. Тебя имею в виду. Ты же, наверное, тоже из казаков будешь?
— Да, конечно. Но у нас в роду по бабушкиным рассказам кроме казаков и финны, и сарматы древние были, и чудь белоглазая к нашей семье своё семя приложила.
Григорий Петрович затормозил, спустил Лику с рук, посадил за стол на её прежнее место, сел сам, отдышался, не сводя с неё восторженных глаз, и внимательно переспросил:
— Чудь белоглазая, Лика, это кто?
— Ой, ну Слава Богу! Хоть чего-то, вы Григорий Петрович не знаете. Я вам сейчас расскажу. Можно я себе ещё кусочек зразы положу?
— Анна Григорьевна, — попросил Григорий Петрович подавальщицу, — положите, пожалуйста, Лике зразу и гарнир. Кладите, кладите, Ну и что? Пусть отказывается. Не слушайте её. Кладите. Съест она всё. Потихоньку, но съест, я вам говорю. Лика, слушать тебя буду только после того, как ползразы съешь. — Григорий Петрович кормил Лику, прекрасно понимая, что девушка, как и большинство простых граждан России, пребывает большую часть времени в полуголодном состоянии. Он очень хорошо знал, что такое голод. Был знаком с этим явлением не понаслышке. Наблюдая за Ликой, он видел, как она на глазах ещё больше хорошеет от вкусной и сытной еды. Кожа её приобрела нежно фарфоровый оттенок, засияла каким-то удивительным внутренним светом. Глаза её из просто голубых стали ярко-голубыми и очень нежно оттеняли нежный румянец. Движения её стали более плавными, речь лилась ровно, убаюкивала и успокаивала, томно распространяясь по гостиной, по всем округлежащим пространствам. Подавальщица задремала на своём стуле в углу комнаты около ручного лифта, переносившего готовые блюда из кухни, оборудованной в подвале, на этаж, где располагалась гостиная горкома. Из коридора доносился тихий сап помощника. Казалось, что в конец успокоившаяся Лика включила своим разговором и неспешными рассказами удивительные волны тепла и любви. Эти волны согревали, убаюкивали, делали пространство маленьким и сжатым, в котором как в кинофильме проходили картины событий, о которых Лика вела рассказ.
— Южный Урал — это удивительное заповедное место. Много лет назад здесь мирно уживались все кочевые и переселившиеся народы. Белорусы рядом с татарами и угро-финнами, потомки древних сарматов с башкирами и русскими. Здесь сам собой образовался коридор, по которому проходили мощные волны миграции.
Мне всё это было очень интересно, — продолжала Лика, — и по географии родного края всегда было «пять». Вы знаете, ведь коренного народа на Южном Урале нет, здесь все — пришлые. И оттого никто на себя одеяло не тянул, все старались жить друг с другом дружно. Правда считается, что первыми застолбили поселения и задали тон жизни казаки. Я не против этого. Пусть будут казаки. Я, например, считаю себя казачкой. А легенды про «Чудь белоглазую» у нас рассказывают все, кому не лень.
При этих Ликиных словах подавальщица дёрнулась в своём кресле, помощник в коридоре громко всхрапнул, Григорий Петрович встрепянулся в своём полусне. Он понимал, что не спит, но находится в каком-то странном состоянии анабиоза, полусне с открытыми глазами. При этом он как бы видел себя со стороны и отметил, что сохраняет вполне достойный вид и внимательное выражение глаз.
— Сейчас я буду, Григорий Петрович, употреблять научные слова, из книг. Вы только не смейтесь. Но рассказывать об этом народе своими словами я пока ещё не научилась. Чудь белоглазая — это древние племена сероглазых и голубоглазых людей. Считают, что это древние кельты, населявшие земли от Ла-Манша до Уральских гор. Это были сильные смелые и очень миролюбивые люди, великие труженики, землепашцы, владевшие многими ремёслами. Они не знали оружия, были очень добрыми людьми. Растили сильных красивых умелых мужчин и женщин, не жалея распространяли уникальные знания о лечебных травах, заговорах и молитвах.



Они не воевали и не способны были сопротивляться покорителям. Но времена менялись. И со всех сторон на них двинулись толпы людей-воителей, главной целью которых было порабощение мудрых миролюбивых и умелых народов, не способных по своей созидательной природе воевать и убивать себе подобных. Древние жители Кавказа с кинжалами на поясе, древние евреи с ласковыми речами и приготовленной удавкой, коварные татаро-монголы. Для всех захватчиков светлоглазые мирные труженики были лакомой добычей. И защитить их было некому. Я где-то прочитала, а может быть уже сама себе придумала, что для помощи не воинственным народам и укрепления мира Бог Единый послал Сына своего на землю, чтобы укротить и возвысить верой низменные инстинкты племён. А божественные суры Корана были направлены мусульманам для создания новых отношений между людьми их земель с почтительным возвеличиванием мудрости старших, глубинным уважением к женщине-матери, и истинной заботой о ней и о детях её.
У светлоглазых тружеников были свои понятия о мире, чести и достоинстве. Им не нужно было учиться любить и беречь людей. Но время шло и часть светлоглазых всё-таки смешалась с разного рода захватчиками, впустила в себя их воинственный дух. Другая — ушла жить в пещеры, чтобы сохранить себя и свои традиции, свои ремёсла и свои знания. Ушла, чтобы не дать собой управлять. Они стали заниматься добычей самоцветов, научились делать уникальные украшения, которые иногда подбрасывали своим заступникам на земле. Но пришлось и им всё-таки научиться воевать, и они стали в три раза более смелыми, коварными, очень хитрыми вояками, превзошедшими во всех военных искусствах своих врагов. Они соответствовали всем условиям жизни, продолжая в глубине души оставаться мирными и добрыми.
Долгая жизнь в пещерах под землёй сделала их меньше ростом, не гномы конечно, но и не люди в рост. Они развивали свои традиционные науки, которые в племенах захватчиков получили название «тайного знания». Естественные для светлоглазых действия назывались у новых хозяев их земли мистическими. Основным орудием их воздействия на окружающих были глаза. Взгляд ставших пещерными жителей стал колдовским, завораживающим. Из светло серых, голубых и светло-зелёных глаз струилась удивительная по мощи энергия. Они могли «заглядеть» и околдовать, подчинив себе любого зверя, птицу, человека. Причем пользовались они магией своей собственной энергии, научившись концентрировать её в глазах, когда видели напористое агрессивное поведение со стороны. Только тогда, спасаясь и защищая себя, они включали свои энергетические запасники и при помощи удивительного по силе взгляда своих светлых глаз получали нападавшего в своё полное подчинение. Ну вот, пожалуй и всё. А ведь какие-то способности от предков передаются и нам по наследству. Вы согласны? Григорий Петрович, а давайте попьём чаю. Вы не против?
Лика весело посмотрела на Полищука и глотнула компота. Её глаза погасли и светились привычным голубым сиянием. Григорий Петрович очарованный и завороженный снова заморгал глазами, сел попрямее в своём кресле с подлокотниками и громко позвал:
— Лида, чаю нам давай. Ты чего заснула там?
Подавальщица Лида заёрзала на стуле в углу, чихнула, заморгала.
— Ой, простите меня пожалуйста. Что-то я не поняла, задремала что ли? Бегу, бегу, — подскочила она, одергивая свою короткую юбку и доставая носовой платок. Чтобы высморкаться, пока на кухне будут готовить чай для высокого гостя и его спутницы. Лида так себя хорошо чувствовала, подремав, что не нашла в себе сил поиздеваться в душе над молодой студенткой, которая конечно же красавица, в наших краях все такие, но к тому же и очень хваткая. Как ей удалось, идучи по улице, такого мужика из Москвы закадрить? Лида ещё раз удивилась этому про себя, но решила, что не будет обсуждать на кухне эти события.
— Надо же, Лика, откуда ты это знаешь? Ведь это не из школьной программы? — Григорий Петрович встал и ходил по комнате туда-сюда, улыбаясь во весь рот. В данную минуту он жил в предчувствии чего-то необычного, удивительного, что радовало его и волновало безмерно. Поймал себя на мысли, что за последние пять часов ни разу не вспомнил о своей семье.
— Да нет, конечно, Григорий Петрович. Не из школьной программы. Это моя бабушка рассказывала, а ей её бабушка, и так далее. Сказки, наверное. — Голубые глаза ещё раз сверкнули и погасли. И именно в этот момент Григорий Петрович понял, что пропал. Ему вдруг стало всё равно, что будет с ним, его семьёй, с его работой. Он просто понял, что без Лики он не сможет жить.
Со всеми появлявшимися ранее соблазнами он справлялся, не задумываясь. А сейчас происходило что-то странное. Он весь целиком погрузился в Лику, за три часа общения врос в её суть, готов был смотреть на неё, не отводя взгляда, слушать её и сидеть около её ног, не вставая, без движения. Причем всегда.
Все дальнейшие события проходили для всех, как в тумане.
Григорий Петрович разговаривал с мамой Лики. Он обещал ей перевести дочку в Московский Университет на физмат, организовать ей жильё и работу. Через месяц он ушел от Марии Тихоновны, оставив ей квартиру и дачу со всем содержимым, естественно. Виллу на Кипре забрал себе. Ещё через месяц их развели и ещё через два он женился на Лике.
Тот сарафан, в котором она была во время их знакомства, он хранил среди своих самых дорогих вещей. Мария Тихоновна стойко приняла неожиданно свалившийся на неё тяжеленным кулем удар судьбы. Она рассуждала про себя, и мысли её текли, как она считала, в правильном направлении. По большому счету ей было тяжело справляться с сексуальными аппетитами Григория Петровича. Изначально секс её интересовал во вторую или даже в третью очередь, оргазм она испытала раз пять в своей жизни, больше не получилось, уставала очень на работе и по дому. Поэтому всегда с пониманием относилась к связям Григория Петровича на стороне, была всегда в курсе, когда и с кем он был в последний раз, благо знакомые были удивительно хорошо осведомлены и всегда находили время побеседовать с ней о похождениях её дражайшего супруга. Мария Тихоновна считала, что так лучше, чем, если бы всё происходившее на амурном фронте Григория Полищука замалчивалось, а вокруг неё росла хихикающая исподволь стена из чужих сплетен и кривотолков.
Была в такой тактике у Марии Тихоновны ещё одна правда. Выслушав все рассказы о похождениях своего мужа, она могла откорректировать в чужом сознании его поведение, защитив и оправдать нашкодившего супруга так, как защищают самою себя.
В случае с Ликой, она была бессильна и покорилась судьбе, поблагодарив её за сытно прожитые годы и то положение, которое дал ей муж. В любом случае она была теперь «членом клуба бывших жен», но в этом тоже были большие преимущества. Сейчас она стала свободной, и была совершенно неограниченна в средствах. Оказалось, что Григорий Петрович Полищук стал за время своей работы а потом и перестройки очень богатым человеком. В те времена ваучеров и скорого взросления олигархов в мутной воде грязными руками можно было много, чего наловить. Вот Полищук и наловил, проклиная свою грешную жизнь, уговаривая себя, что всё же придут когда-нибудь времена, когда можно будет применить ту науку, которой его учил дед Полищук. Науку о природной, не купленной казачьей чести, доблести, совести и смелости.
Лика с блеском закончила университет. Оказалась очень способной. Родила чудесного белокурого мальчика с большими голубыми глазами. Своего маленького Диму Григорий Петрович обожал. Теперь по новой моде они жили на Рублёвке, в заново отстроенном особняке, про который Марии Тихоновне рассказывали всякие чудеса. Он находился не далеко от ресторана «Царская охота», где они раньше всей семьёй бывали довольно часто. В новом доме Григория Петровича всюду были тёплые полы, автоматически зажигающееся электричество во всех комнатах, во дворе и в подвальных помещениях. Удивительной красоты люстра на два этажа большого зеркального зала, внушительный парк машин, состоявший из двух Мерседесов, одного Ягуара, одного БМВ-кабриолета, двух мотоциклов последних марок и минивэна для грузовых перевозок всякой всячины. Лика оказалась фанатом мотоциклов, и Григорий Петрович, скрепя сердце, накупил ей модного обмундирования и двух разноцветных «коней», на которых она гоняла не хуже любого другого рокера.
Мария Тихоновна пребывала в изумлении, как много она не знала о своём муже, как не представляла размера его доходов, выжидая выдачи денег на хозяйство и получая одобрение тем своим действиям, которые приводили к экономии затрат. Она так от всего устала, что ей было по большому счёту всё равно, как он там сейчас живёт и куда тратит свои миллионы. Она не была избалована своей жизнью, ценила приобретённый с таким трудом комфорт-уют, и ей было по-честному наплевать, как живёт семья её бывшего мужа. Многие из её знакомых переживали похожие ситуации, и никто не умер. Дети были рядом. К Валерику в Париж она ездила два раза в год. У дочки уже было двое детей. Внуки сделали её счастливой вдвойне. Часто она думала о том, что заботы о Григории Петровиче напрочь отвлекли бы её от воспитания внуков и посильной помощи детям. Выяснилось, что несмотря на обилие нянь и помощниц по хозяйству, роль бабушки нельзя было поручить никому. Её жизнь после развода наладилась, устаканилась, вошла в свою колею. Всё было хорошо, как вдруг поздний вечерний звонок заставил её выпить всю оставшуюся с прошлого года валерианку.
Прошло уже пять лет, как они с Григорием Петровичем разъехались. Гришиному Димочке было четыре года. Мария Тихоновна удивлялась себе, но понимала, что любит этого маленького мальчика. Она не могла только понять, какой любовью. То ли как всех других детей вообще, то ли как ещё одного сына Григория Петровича, то ли как совершенно отдельно существующего очень красивого и удивительного доброго мальчика. Он ведь совсем ни в чем не виноват, уговаривала она себя, пытаясь разобраться в своих чувствах. Необыкновенно умный и способный, он был всегда рад любому человеку, оказывающемуся рядом с ним. Его ясные голубые глаза и абсолютная доверчивость говорили о том, что душой он чист и непорочен.
— Светлый мальчик, — говорила она, передавая ему при всякой оказии детские подарочки. Она допускала, что Лика выбрасывала их, не давая ребёнку попользоваться ничем, но продолжала это делать, считая, что, во-первых, поддерживает этим благоприятное общественное мнение, что не держит зла на бывшего мужа и рада его счастью, а, во-вторых, ей просто приятно чем-то порадовать Диму.
Игрушки она покупала дорогие, и передавала их с водителем, он привозил ей «зарплату» от Григория Петровича. Или с дочерью, когда та ехала повидаться с отцом. Возможностей было много, и она от них не отказывалась.
Общественное мнение и в этот раз оказалось на её стороне. Она добилась того, что все говорили, какая Мария Тихоновна — удивительная женщина. Что, даже несмотря на такую сложную ситуацию, круто изменившую её жизнь, и, заметим не в лучшую сторону... А откуда они могли знать правду? Она продолжает оставаться сама собой, не оскотинилась, не озверела, а сохраняет мудрость и соблюдает такт по отношению к новой семье мужа. Своих собственных детей от отца она не оттолкнула, за что пользуется ещё большим уважением со стороны родственников. А то, что бывший муж продолжает заботиться о ней как раз и подтверждает то, что между членами бывшей семьи сохраняются по-прежнему добрые отношения.
Поздний звонок заставил её подскочить в постели. Звонил Григорий Петрович. Звонил, как выяснилось, из шикарной московской клиники, где занимались лечением всяких мужских проблем. Голос у Полищука был подавленный до предела, это она услышала. Сначала она настроилась на одну из дежурных волн сострадания ближнему, а потом разволновалась по-настоящему, не стала сдерживать чувства.
— Господи, что же случилось? Гриша, ты жив? Да, что же это я говорю? Конечно жив! Слава богу, что жив. Гришенька, что такое? Что с тобой произошло?
— Маша, прости меня пожалуйста за поздний звонок. Вообще. Прости меня, пожалуйста. Я знаю, как я тебя обидел. Прости меня, очень прошу!
— Гриша, да что ты, успокойся. Я тебя давно простила. Да я и не сердилась на тебя сильно. Я всё понимаю. Это жизнь. Я всё понимаю. Тебе нужна была молодая женщина. Это так. Ты всё сделал правильно. Я не сержусь на тебя. Мы прожили большую жизнь в согласии и уважении друг к другу. Расстались тоже очень прилично. Дети тебя любят.
— А ты, Маша?
— Гриш, ну ты чего, а? Ну, какая уж теперь у меня любовь-то, а? Сам подумай. Я тебе благодарна за всё. За материальную помощь. Спасибо. Раньше конечно очень любила, а со временем... Ты же знаешь, какая жизнь у меня была тяжелая. И дедушка твой меня не любил. Но это всё в прошлом. Ещё раз тебе спасибо, что не бросил меня и помогаешь материально. Я тебе очень благодарна.
— Это мой долг, Маша.
Мария Тихоновна услышала прежние нотки превосходства в голосе бывшего мужа.
— Да и хрен бы с ним, — подумала она, — пусть радуется, что таким добрым его считаю, — жмотился ведь со мной, кобель хренов, а Лике своей готов все мотоциклы мира подарить.
Но вслух не произнесла ни слова. Некоторое время в трубке висело молчание. Григорий Петрович, повыпендриваясь в разговоре, не хотел начинать жаловаться, а Мария Тихоновна на минутку снова зажалела себя, но потом быстро отошла и возобновила беседу.
— Гриша, чего-то я занервничала очень. Ты чего звонишь? Объясни. Что-то случилось, или ты просто прощения решил ещё раз попросить?
— Я, Маша в больнице по серьёзной причине. У меня не ходят ноги и писать совсем не могу. И вчера всю ночь не спал, всё думал, что меня Бог за тебя наказал какой-то болезнью. Какой — неизвестно. Диагноз поставить не могут.
— Что ты глупости говоришь? То всё атеистом был, а теперь такие вещи говоришь? Успокойся и всё мне объясни. — Мария Тихоновна старалась не упоминать Господа всуе.
— Успокоюсь, успокоюсь. Да я вообще спокоен. Только так плохо мне, Машенька. Наверное, я должен был сдержаться, когда Лику увидел. Сдержаться и всё предусмотреть.
— Гриша, что предусмотреть, не пугай меня.
— Да я не пугаю, Маша. Просто у меня, говорю сейчас врачебным языком, то есть читаю заключение врача для профессорского осмотра. Человеческим ведь нормальным языком это никак не сказать. Так вот, у меня «на фоне длительного употребления виагры и тоников при хроническом перевозбуждении сплетений малого таза развился преходящий паралич нижних конечностей и нарушение мочеиспускания по типу недержания». Господи, Маша, это такой кошмар! — Полищук плакал.
Мария Тихоновна по многолетней привычке взяла себя в руки и тихо сказала:
— Так, Гриша, рассказывай мне всё по порядку.
— А чего тут, Маша, рассказывать? Перетрахался я, как последний кретин. Всё думал её, Лику то есть, удовлетворить нужно. Ты-то у меня спокойная была, а это молодая. Откуда я знаю, как им надо. С тобой-то не посоветоваться было. А теперь вот ноги отказали, писать не могу, всё и так льётся без остановки, как из дырявого горшка. Прямо ужас!
— Гриша, ну что же ты? Ну не со мной, так с Тарико бы посоветовался, или там ещё с кем-нибудь. Ведь у вас люди опытные. Чего же ты, а?
— Да я, Маша, без тебя и потерялся, как правильно всё надо делать позабыл. Какие-то у меня регуляторы без тебя отключились. Ничего не соображал.
— Гриш, ну я же не могла рядом с тобой стоять, когда вы с Ликой того, ну этого..., ну этого, как ты сам выразился.
— Маш, ты чего говоришь. Слушай, я же к тебе по-серьёзному, а ты шутишь. Прямо нехорошо. Не издевайся ты надо мной. Я уж и так наказан, поверь мне.
— Гриша подожди, не паникуй. Я над тобой совсем не издеваюсь. Ты меня не упрекай. Лучше возьми себя в руки и попытайся контролировать мочеиспускание. Помнишь у Шестакова Анатолия Гавриловича после операции с простатой? Такие же проблемы были, правильно ведь? Ты его тогда ещё в санаторий устраивал, помнишь?
— Машенька, забыл уже, ядрёный корень. Никогда не думал, что со мной такое может быть. И чего там Шестаков делал?
— Гриша, он стал сосредотачиваться. Ну, то есть сосредоточенно думал каждый раз, когда хотелось писать. То есть концентрировался. Ты тоже попробуй.
— А я его тогда, Маша, в какой-то затрапезный санаторий отправил. Ведь не понимал, в какую беду он попал. Ему в Барвихе место было, а я его в Рузу пихнул, вспомнил сейчас, как он мне жаловался, говорил, что до Рузы не доедет, описается. А мне, дураку, на это было наплевать. Тогда ведь и памперсов- то не было.
— Не было, Гриша памперсов. Много чего не было.
— Машенька, спасибо тебе, что поговорила со мной. Что-то я спать захотел. Я тебе ещё позвоню.
— Гриша, подожди! Ты разрешишь к тебе зайти? Где ты лежишь?
— Спасибо родная, я позвоню.
В трубке раздались частые гудки, и Мария Тихоновна заплакала. Первый раз после того злополучного июня она плакала горькими и обидными слезами. Если бы он не позвонил, если бы он не стал разговаривать с ней по-старому...
Ну и было бы всё хорошо. Так нет! Всколыхнул такие чувства, такие пласты поднял, кобелина проклятая. Слёзы лились нескончаемой рекой, растворяя очумевшее горе, затаившееся в тонких складках её старого крепдешина, закрывавшего тощую грудь.
Мария Тихоновна не спала до пяти утра, отменила поход с внуками на прогулку и потратила всё утро, чтобы найти клинику, которая приютила её бывшего мужа.
Рассказывая с крошечной долей злорадства своим подругам по бывшему аппарату ЦК о проблемах у Полищука, она вспоминала, как в прошлом году бывшая жена Остолопова, женившегося во второй раз в свои шестьдесят на двадцатилетней «модели», и вскоре «ушедшего в мир иной» по той же причине, по которой Григорий Петрович начал ходить под себя, заказала на его поминки ресторан с умопомрачительным угощением, на которое она не решалась раскошелиться даже в прежние времена цековской зажиточной жизни.
Проанализировав свои чувства, Мария Тихоновна поняла, что она не злобствует по поводу болезни Григория Петровича. Она просто сопереживает ему, как родному человеку, попавшему в беду.
Григорий Петрович пролежал в больнице месяц. Орал и матерился на средний и младший персонал. При врачах держал себя в руках. Писать начал нормально, но ноги и так и не начали ходить. Маша регулярно его навещала, стараясь не попадать по времени в часы посещения палаты Ликой. Как-то раз, выходя из отделения, она столкнулась с ней. Рядом шел высокий молодой мужчина, тоже блондин, с такими как у неё ярко голубыми глазами. Он нёс на руках Димочку, тот обнимал его за шею. Проходя мимо Марии Тихоновны, Лика опустила глаза, пробормотала «Здравствуйте», молодой человек тоже поздоровался, Димочка приветливо помахал ей рукой и послал ей воздушный поцелуй. Медсёстры на посту рассмеялись.
Они быстро прошли к палате Полищука и все вместе в неё вошли. На какую-то секунду Марии Тихоновне показалось, что это молодая семья с ребёнком пришла навестить своего дедушку. При следующем своём посещении Григория Петровича она спросила, кто это ходит с Ликой и носит Димочку на руках. Полищук всё объяснил:
— Ну и что ты, Маша думаешь, как я могу оставить молодую женщину около себя без любви и ласки? Она ведь сбежит, и мальчишечку с собой унесёт. Вот, скрепя сердце, нашел охранника, якобы образованного. Живут они теперь вместе под одной крышей, любятся, за мой счет, конечно. Ну что поделаешь? Зато не говорит, что будет разводиться и Димочку заберёт.
— Конечно, Гриша, нельзя вам разводиться. Нельзя ребёнку без отца. Мальчик всё-таки. Так не положено.
— Кто знает, Машенька, что положено, а что не положено. Я так тебе благодарен, что приходишь ко мне. Не издеваешься и не презираешь. Спасибо тебе. А чего ты сегодня принесла поесть? Так вкусно пахнет.
Григорий Петрович пролежал в больнице ещё два месяца, потом лечился у серьёзного врача, владевшего гомеопатией и органотерапией. Через полгода он начал вставать и мог пройти несколько шагов по комнате, мог дойти от своей коляски до кресла в самолёте. Но прежняя молодецкая удаль к нему не вернулась. Он не скучал и не жаловался на судьбу. Он и его молодая семья, в которой он стал как бы дедушкой, переехала в Америку. Димочка пошел в школу в Бостоне. Григорий Петрович купил ювелирную компанию с двадцатью мастерскими. Его попросила об этом Лика. Она обнаружила в себе редкую способность к дизайну потрясающей красоты ювелирных украшений. Её изделия, для которых подбирались лучшие камни в Бирме, Израиле и Якутии гремели на весь мир.
На всех светских раутах её сопровождал высокий стройный белокурый мужчина с такими же как и у неё яркими голубыми глазами. Появление Лика всегда сопровождалось повышенным ажиотажем.
— Ты знаешь, Маша, — рассказывал Григорий Петрович бывшей жене, — Просто удивительно, что происходит вокруг, к ней бывает просто не протолкнуться.
Каждые три месяца своей американской жизни, Григорий Петрович прилетал в Москву к доктору-гомеопату. Он останавливался в их старой с Марией Тихоновной квартире, жил там по две-три недели. Они вместе гуляли, варили суп, разговаривали обо всём на свете, у них не было запретных тем. Может старая любовь не ржавеет? Кто его знает? Только Григорий Петрович понимал, что в жизни Лики ему почти что совсем нет места. Её мощная созидательная энергия переворачивала всё вокруг. Она решала сложные переговорные задачи, не прибегая к его помощи. Как-то после покупки компании он изъявил желание поучаствовать в переговорах с её поставщиками. Ему казалось, что его уникальный опыт работы в аппарате ЦК КПСС, будет неоценимым подспорьем в укреплении позиций вновь купленной компании.
Но всё оказалось совсем не так. Привычные для него неспешные темпы беседы, изначально закреплённая им самим собственная господствующая позиция сверху были совершенно неактуальны в мире современного бизнеса, где время — деньги. С ним никто не собирался сидеть за столом переговоров по пол дня, чтобы решить, какую марку машин лучше использовать для доставки изделий клиентам, или в какое время лучше провести презентацию новой коллекции ювелирных украшений. Его английский был плох, и при всём уважении, собеседники охотнее обращались к Лике.
Григорий Петрович всё понял. Он не считал себя в праве лишить свою молодую жену интересующей ей деятельности, при этом понимал, что ему её никогда не догнать, силы не те. И что самое главное — ещё чуть-чуть, и он станет рядом с ней смешон своими потугами объять необъятное, его время прошло. Обо всём об этом он говорил с Марией Тихоновной. По многолетней привычке они обсуждали все стороны сложившейся ситуации. Ни разу за многочасовые разговоры Мария Тихоновна не упрекнула Григория Петровича в содеянном.
И как-то само по себе без надрыва большая семья пришла к выстраданному решению. Григорий Петрович договорился с Ликой, что они официально разводятся и Лика выходит замуж за Артура, который теперь уже много лет был её настоящим мужем. Всё американское имущество Григорий Петрович без колебаний перевёл на её имя. Дима был любим всеми в семье, поэтому вопросов о его статусе ни у кого не возникло. Григорий Петрович вернулся в Москву.

Началась его новая жизнь с Марией Тихоновной без печати в паспорте, безо всяких обязанностей и подневольных действий. Они просто жили, они просто радовались друг другу. И это чувство было настоящим.
Второй раз свадьбу они сыграли, когда Димочке исполнилось двенадцать лет, а им — по 67 каждому. Мария Тихоновна была в розовом платье, Григорий Петрович — в тёмно-синем костюме от Шанель. Его свадебный наряд по особому заказу стоил пятьдесят тысяч долларов, её платье — подешевле. Свадьба была немноголюдной, но очень торжественной. Потом было венчание в Елоховском Соборе. Были его старые коллеги по партии, многие из которых приобрели новый вес и новые возможности. Медовый месяц молодые собирались провести в Риме.
Первая вдова Остолопова, произнося свой торжественный тост, с горечью сказала:
— Вот, Машка, ты у нас самая умная оказалась. Отпустила своего Полищука вовремя. Гриша, не обижайся. А потом подобрала, тоже вовремя. Не пропал он без тебя, как незнамо кто... — Слёзы лились у неё градом из обеих глаз. Салфетки не помогали, потекла тушь, и она пулей вылетела из зала.
На неё никто не обиделся, её никто не осудил. Все присутствующие были согреты той Любовью, которая вновь соединила уже не молодых Полищуков, прошла тяжелые испытания, но сохранилась и ждала того момента, когда будет возможность заявить о себе вновь.
Жизнь вернулась в свою колею. Куда же ей было деваться?